Вверх
Вниз

Psycho-Pass: justice will prevail

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Psycho-Pass: justice will prevail » Хронология игры » Асимптоматика преступлений


Асимптоматика преступлений

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

декабрь 2112

01.12.2112 "Томат раздора" / четверг, 20:00.
Огисима.
Saeki Katsuya, Makishima Shogo.

20.12.2112 "Между строк" / 20.12.2112 - 22.12.2112.
Частная территория, оформленная на корпорацию Тейто, дом Сёго и Че.
Choe Gu-sung, Makishima Shogo.

24.12.2112 "Холодные закуски" / суббота, с 11:00.
Бюро Общественной Безопасности. Ресторан "Ямадзаки".
~1 круг: Tsunemori Akane, Kagari Shusei, Azuma Noriko (GM/NPC).
~3 круг: Tsunemori Akane, Makishima Shogo, Kagari Shusei, Karanomori Shion, Azuma Noriko и Tanaka Karin (GM).
~5 круг: Tsunemori Akane, Makishima Shogo (Yamazaki Izamu и Isihara Makoto), Kagari Shusei, Karanomori Shion, Choe Gu-sung, Sano Katsuro и Yamazaki Izamu (GM).
~6 круг: Tsunemori Akane, Karanomori Shion, Kagari Shusei, Kougami Shinya.

24.12.2112 "Светские беседы" / суббота, 20:00 - 24:00.
Один из лучших ресторанов, находится над отелем, на паре верхних этажей, vip-зал.
Senguuji Toyohisa (GM/NPC), Takeda Raiden, Makishima Shogo, Choe Gu-sung.

25.12.2112 "Охота" / воскресенье, с 15:00.
Бесконечные подземные лабиринты сетей инженерно-технического обеспечения города Токио.
Kougami Shinya, Funahara Yuki (Sasayama Mitsuru), Tsunemori Akane, Ginoza Nobuchika, Kunizuka Yayoi, Kagari Shusei, Masaoka Tomomi (NPC), Senguuji Toyohisa (NPC).
~2 круг: + Makishima Shogo, Takeda Raiden.
В очерёдности возможны изменения.

26.12.2112 "Из огня да в полымя" / понедельник, с 10:00.
Убежище Макишимы и Че Гусона, подвальное помещение крупного торгового центра в центральной части города.
Funahara Yuki, Makishima Shogo, Choe Gu-sung.

январь 2113

04.01.2113 "Заказ" / 04.01.2113 - 04.02.2113.
Квартал Китадзава, дом Макисимы и Че, район Минато.
Shinohara Reiji, Makishima Shogo.
~середина эпизода: Choe Gu-sung.

08.01.2113 "Цена свободы" / воскресенье, с 16:00.
Один из реабилитационных центров Takeda-Group, пригород Токио. Дом семьи Йокояма.
Makishima Shogo, Yokoyama Natsuki.

февраль 2113

05.02.2113 "Глаза Бога" / воскресенье, 20.00.
Башня Нона.
Makishima Shogo, Choe Gu-sung, Funahara Yuki.
~ 3 круг: Kougami Shinya, Tsunemori Akane.

флеш/альтер

Снежная слепота / 10.02.2107.
Вечер, за окном зима, на удивление снежная в этот год.
Частная территория, оформленная на корпорацию Тейто, дом Сёго и - теперь - Че.
Makishima Shogo, Choe Gu-song.

Иллюзия свободы / 07.04.2109.
День, постепенно перетекающий в вечер.
Район Огисимы. Тепло, влажно, безветренно.
Makishima Shogo, Sasayama Mitsuru.

Теория вероятностей
Заброшенная часть города, район Минато. Вечер.
Kougami Shinya, Makishima Shogo.

Врата Рая
Итикава, Минато, Хокурику, Тиёда...
Makishima Shogo, Kougami Shinya.

Auribus tento lupum
Tokyo.
Makishima Shogo - инспектор, Togane Sakuya (Ginoza Nobuchika) - исполнитель.

0

2

Кафка Франц. 1913. Созерцание (сборник).

9. ДОРОГА ДОМОЙ

Вот она, убедительность воздуха после грозы! Мои заслуги предстают передо мной и подавляют меня, хотя я и не упираюсь.

Я шагаю, и мой темп – это темп этой стороны улицы, этой улицы, этого квартала. Я по праву ответствен за всякий стук в двери, по крышкам столов, за все застольные здравицы, за влюбленные пары в своих постелях, в лесах новостроек, прижатые в темных улицах к стенам домов, на кушетках борделей.

Я оцениваю свое прошлое в сравнении со своим будущим, но и то, и другое нахожу превосходным, ни того, ни другого не могу предпочесть и порицаю лишь несправедливость Провидения, которое так благоволит ко мне.

Только войдя в свою комнату, я становлюсь немного задумчив, хотя ничего такого, о чем бы стоило задуматься, я, поднимаясь по лестнице, не нашел. Мне не очень помогает то, что окно настежь открыто и что в каком-то саду еще играет музыка.

Коннел Ричард. Самая опасная дичь.

- Жизнь создана для сильных, она должна быть ими прожита и по необходимости ими же расчищена. Слабые даны этому миру, чтобы доставлять удовольствие сильным. Я сильный. Почему бы мне не использовать этот дар? Я охочусь на отребье земли, моряков, нанятых по объявлению, храбрецов всех цветов и оттенков кожи: черных, белых, желтых и прочих метисов. Чистокровная или породистая собака стоит больше, чем любые двадцать из них.
- Но это же люди, черт побери! - взорвался Рейнсфорд.
- Именно, - возразил генерал. - Вот почему я их и использую. Это доставляет мне удовольствие. Они могут рассуждать более или менее. Следовательно, они опасны...


- Мой дорогой, - сказал генерал, - разве я вас не предупреждал, что не шучу, когда дело касается охоты? Это настоящее вдохновение! Наконец-то я подниму этот бокал в честь врага с качествами, сравнимыми с моими...
Генерал высоко поднял бокал. Рейнсфорд смотрел на него расширившимися от ужаса глазами.
- Вы увидите, что эта игра стоит свеч, - с энтузиазмом произнес генерал. Ваш мозг против моего. Ваша сила и ваши навыки против моих. Шахматная партия на свежем воздухе! И ставка не без цены, а?


За пологом кровати, притаившись, стоял человек.
- Рейнсфорд! - вскричал генерал. - Как вы сюда попали, черт возьми?
- Вплавь, - сказал Рейнсфорд. - Я обнаружил, что это быстрее, чем идти сквозь джунгли.
Генерал глубоко вздохнул и улыбнулся.
- Я вас поздравляю, - сказал он. - Вы выиграли партию!
Рейнсфорд не улыбался.
- Я все еще зверь, затравленный собаками, - сказал он хриплым и низким голосом. - Приготовьтесь, генерал!
Генерал сделал один из самых своих глубоких и изысканных поклонов.
- Восхитительно! - сказал он. Один из нас послужит пищей для моих собак. По вашей вине они сегодня голодны... Другой выспится в этой превосходной постели. Обороняйтесь, Рейнсфорд!


"Черт побери, кровать действительно великолепная", - подумал Рейнсфорд, засыпая.

Ницше Фридрих. Человеческое, слишком человеческое.

Предисловие

1

Довольно часто и всегда с большим удивлением мне говорили, что есть что-то общее и отличительное во всех моих произведениях. Начиная с “Рождения трагедии” вплоть до недавно опубликованного “Пролога к философии будущего”: все они содержат – говорили мне – западни и сети для неосторожных птиц и едва ли не постоянный незаметный призыв к перевороту всех привычных оценок и ценимых привычек. Как? Все это только – человеческое, слишком человеческое? К этому вздоху приводит чтение моих произведений; читатель испытывает некоторого рода пугливость и недоверие даже к морали, более того, его немало искушает и поощряет к защите худших вещей мысль: а что, если это – только наилучшим образом оклеветанные вещи? Мои произведения называли школой подозрения, еще более – школой презрения, к счастью, также школой мужества и даже дерзости. И действительно, я и сам не думаю, чтобы кто-то когда-либо глядел на мир с таким глубоким подозрением, как я, и не только в качестве случайного адвоката дьявола, но и – выражаясь богословски – в качестве врага и допросчика Бога; и кто угадывает хоть что-нибудь из последствий всякого глубокого подозрения – из озноба и тревог одиночества, на которые осуждает всякая безусловная различность взора, - тот поймет также, как часто, чтобы отдохнуть от себя и как бы временно забыть себя, я тащился приютиться где-либо – в какой-либо почтительности, или вражде, или научности, или шаловливости, или глупости, а также почему, когда я не находил того, что мне было нужно, мне приходилось искусственно овладевать им, подделывать и сочинять себе это (- и разве поэты делали когда-либо что другое? и для чего же и существует все искусство на свете?). Но что мне было всегда нужнее всего для моего лечения и самовосстановления, так это вера, что я не одинок в этом смысле, что мой взор не одинок, - волшебное чаяние родства и равенства во взоре и вожделении, доверчивый покой дружбы, слепота вдвоем, без подозрений и знаков вопроса, наслаждение внешностью, поверхностью, близким и ближайшим – всем, что имеет цвет,, кожу и видимость. Может быть, в этом отношении меня можно уличить в кое-каком “искусстве” и признать тонким фальшивомонетчиком; уличить, например, в том, что я намеренно-умышленно закрывал глаза на шопенгауэровскую слепую волю к морали в ту пору, когда я уже ясно различал в делах морали, а также что я обманывал себя насчет неизлечимого романтизма Рихарда Вагнера, как если бы он был началом, а не концом; а также насчет греков, а также насчет немцев и их будущности – и, может быть, наберется еще целый длинный список этих “также”? – Но допустим, что все это так, что во всем этом можно с полным основанием уличить меня; что же вы знаете, что можете вы знать о том, сколько хитрости самосохранения, сколько разума и высшей предосторожности содержится в таком самообмане -–и сколько лживости мне еще нужно, чтобы я мог всегда сызнова позволять себе роскошь моей правдивости? Довольно, я еще живу; а жизнь уж так устроена, что она основана не на морали; она ищет заблуждения, она живет заблуждением… но не правда ли? я опять уже принялся за свое, начал делать то, что делаю всегда, - я, старый имморалист и птицелов, - говорить безнравственно, вненравственно, “по ту сторону добра и зла”?

2

Так, однажды, когда мне это было нужно, я изобрел для себя и “свободные умы”, которым посвящена эта меланхолично-смелая книга под названием “Человеческое, слишком человеческое”; таких “свободных умов” нет и не было – но, повторяю, общение с ними было мне нужно тогда, чтобы сохранить хорошее настроение среди худого устроения (болезни, одиночества, чужбины, acedia, бездеятельности); они были мне нужны, как бравые товарищи и призраки, с которыми болтаешь и смеешься, когда есть охота болтать и смеяться, и которых посылаешь к черту, когда они становятся скучными, - как возмещение недостающих друзей. Что такие свободные умы могли бы существовать, что наша Европа будет иметь среди своих сыновей завтрашнего и послезавтрашнего дня таких веселых и дерзких ребят во плоти и осязательно, а не, как в моем случае, в качестве схем и отшельнической игры в тени – в этом я менее всего хотел бы сомневаться. Я уже вижу, как они идут, медленно-медленно; и, может быть, я содействую ускорению их прихода, описывая наперед, в чем я вижу условия и пути их прихода?

3

Можно предположить, что душа, в которой некогда должен совершенно созреть и налиться сладостью тип “свободного ума”, испытала, как решающее событие своей жизни, великий разрыв и что до этого она была тем более связанной душой и казалась навсегда прикованной к своему углу и столбу. Что вяжет крепче всего? Какие путы почти неразрывны? У людей высокой и избранной породы то будут обязанности – благоговение, которое присуще юности, робость и нежность ко всему издревле почитаемому и достойному, благодарность почве, из которой они выросли, руке, которая вела, святилищу, в котором они научились поклоняться; их высшие мгновения будут сами крепче всего связывать и дольше всего обязывать их. Великий разрыв приходит для таких связанных людей внезапно, как подземный толчок: юная душа сразу сотрясается, отрывается, вырывается – она сама не понимает, что с ней происходит. Ее влечет и гонит что-то, точно приказание; в ней просыпается желание и стремление уйти, все равно куда, во что бы то ни стало; горячее опасное любопытство по неоткрытому миру пламенеет и пылает во всех ее чувствах. “Лучше умереть, чем жить здесь” – так звучит повелительный голос и соблазн; и это “здесь”, это “дома” есть все, что она любила доселе! Внезапный ужас и подозрение против того, что она любила, молния презрения к тому, что звалось ее “обязанностью”, бунтующий, произвольный, вулканически пробивающийся порыв к странствию, чужбине, отчуждению, охлаждению, отрезвлению, оледенению, ненависть к любви, быть может, святотатственный выпад и взгляд назад, туда, где она доселе поклонялась и любила, быть может, пыл стыда перед тем, что она только что делала, и вместе с тем восторженная радость, что она это делала, упоенное внутреннее радостное содрогание, в котором сказывается победа – победа? над чем? над кем? загадочная, чреватая вопросами и возбуждающая вопросы победа, но все же первая победа – такие опасности и боли принадлежат к истории великого разрыва. Это есть вместе с тем болезнь, которая может разрушить человека – этот первый взрыв силы и воли к самоопределению, самоустановлению ценностей, эта воля к свободной воле; и какая печать болезненности лежит на диких попытках и странностях, посредством которых освобожденный, развязавшийся стремится теперь доказать себе свою власть над вещами! Он блуждает, полный жестокости и неудовлетворенных вожделений; все, чем он овладевает, должно нести возмездие за опасное напряжение его гордости; он разрывает все, что возбуждает его. Со злобным смехом он опрокидывает все, что находит скрытым, защищенным какой-либо стыдливостью; он хочет испытать, каковы все эти вещи, если их опрокинуть. Из произвола и любви к произволу он, быть может, дарует теперь свою благосклонность тому, что прежде стояло на плохом счету, - и с любопытством и желанием испытывать проникает к самому запретному. В глубине его блуждений и исканий – ибо он бредет беспокойно и бесцельно, как в пустыне, - стоит знак вопроса, ставимый все более опасным любопытством. “Нельзя ли перевернуть все ценности? И, может быть, добро есть зло? А Бог – выдумка и ухищрение дьявола? ИИ, может быть, в последней своей основе все ложно? И если мы обмануты, то не мы ли, в силу того же самого, и обманщики? И не должны ли мы быть обманщиками?” – такие мысли отвращают и совращают его все дальше и дальше в сторону. Одиночество окружает и оцепляет его, становится все грознее, удушливей, томительней, эта ужасная богиня и mater saeva cupiidinum – но кто еще знает нынче, что такое одиночество?..

4

От этой болезненной уединенности, из пустыни таких годов испытания еще далек путь до той огромной, бьющей через край уверенности, до того здоровья, которое не может обойтись даже без болезни как средства и уловляющего крючка для познания, - до той зрелой свободы духа, которая в одинаковой мере есть и самообладание, и дисциплина сердца и открывает пути ко многим и разнородным мировоззрениям, - до той внутренней просторности и избалованности чрезмерным богатством, которая исключает опасность, что душа может потерять самое себя на своих собственных путях или влюбиться в них и в опьянении останется сидеть в каком-нибудь уголку, - до того избытка пластических, исцеляющих, восстанавливающих и воспроизводящих сил, который именно и есть показатель великого здоровья, - до того избытка, который дает свободному уму опасную привилегию жить риском и иметь возможность отдаваться авантюрам – привилегию истинного мастерства, признак свободного ума! Посередине, быть может, лежат долгие годы выздоровления, годы, полные многоцветных, болезненно-волшебных изменений, руководимые упорной волей к здоровью, которая уже часто отваживается рядиться и играть роль настоящего здоровья. Среди этого развития встречается промежуточное состояние, о котором человек, испытавший такую судьбу, позднее не может вспомнить без трогательного чувства: счастье окружает его, подобно бледному, тонкому солнечному свету, он обладает свободой птицы, горизонтом и дерзновением птицы, чем-то третьим, в чем любопытство смешано с нежным презрением. “Свободный ум” – это холодное слово дает радость в таком состоянии, оно почти греет. Живешь уже вне оков любви и ненависти, вне “да” и “нет”, добровольно близким и добровольно далеким, охотнее всего ускользая, убегая, отлетая, улетая снова прочь, снова вверх; чувствуешь себя избалованным, подобно всякому, кто видел под собой огромное множество вещей, - и становишься антиподом тех, кто заботится о вещах, которые его не касаются. И действительно, свободного ума касаются теперь вещи, - и как много вещей! – которые его уже не заботят…

5

Еще шаг далее в выздоровлении – и свободный ум снова приближается к жизни, правда медленно, почти против воли, почти с недоверием. Вокруг него снова становится теплее, как бы желтее; чувство и сочувствие получают глубину, теплые ветры всякого рода обвевают его. Он чувствует себя так, как будто теперь у него впервые открылись глаза для близкого. В изумлении он останавливается: где же он был доселе? Эти близкие и ближайшие вещи – какими преображенными кажутся они ему теперь Какую пушистость, какой волшебный вид они приобрели с тех пор! Благодарный, он оглядывается назад, - благодарный своим странствиям, своей твердости и самоотчуждению, своей дальнозоркости и своим птичьим полетам в холодные высоты. Как хорошо, что он не оставался, подобно изнеженному темному празднолюбцу, всегда “дома”, “у себя”! Он был вне себя – в этом нет сомнения. Теперь лишь видит он самого себя, - и какие неожиданности он тут встречает! Какие неизведанные содрогания! Какое счастье даже в усталости, в старой болезни и ее возвратных припадках у выздоравливающего! Как приятно ему спокойно страдать, прясть нить терпения, лежать на солнце! Кто умеет, подобно ему, находить счастье зимой, наслаждаться солнечными пятнами на стене! Эти наполовину возвращенные к жизни выздоравливающие, эти ящерицы – самые благодарные животные в мире: некоторые среди них не пропускают ни одного дня без маленькой хвалебной песни. Серьезно говоря, самое основательное лечение всякого пессимизма (как известно, неизлечимого недуга старых идеалистов и лгунов) – это заболеть на манер таких свободных умов, долго оставаться больным и затем еще медленнее возвращаться к здоровью – я хочу сказать – становиться “здоровее”. Мудрость, глубокая жизненная мудрость содержится в том, чтобы долгое время прописывать себе даже само здоровье в небольших дозах.

6

И в эту пору, среди внезапных проблеском еще необузданного, еще изменчивого здоровья, свободному, все более освобождающемуся уму начинает наконец уясняться та загадка великого разрыва, которая доселе в темном, таинственном и почти неприкосновенном виде лежала в его памяти. Если он долго почти не решался спрашивать: “Отчего я так удалился от всех? Отчего я так одинок? Отчего я отрекся от всего, что почитаю, - отрекся даже от самого почитания? Откуда эта жестокость, эта подозрительность, эта ненависть к собственным добродетелям?” – то теперь он осмеливается громко спрашивать об этом и уже слышит нечто подобное ответу: “Ты должен был стать господином над собой, господи ном и над собственными добродетелями. Прежде они были твоими господами; но они могут быть только твоими орудиями наряду с другими орудиями. Ты должен был приобрести власть над своими “за” и “против” и научиться выдвигать и снова прятать их, смотря по твоей высшей цели. Ты должен был научиться понимать начало перспективы во всякой оценке – отклонение, искажение и кажущуюся телеологию горизонтов и все, что относится к перспективе, и даже частицу глупости в отношении к противоположным ценностям, и весь интеллектуальный ущерб, которым приходится расплачиваться за каждое “за” и каждое “против”. Ты должен был научиться понимать необходимую несправедливость в каждом “за” и “против”, несправедливость, неотрешимую от жизни, обусловленность самой жизни началом перспективы и его несправедливостью. Ты должен был прежде всего воочию видеть, где несправедливости больше всего: именно там, где жизнь развита меньше, мельче, беднее всего, где она всего более первобытна и все же вынуждена считать себя целью и мерой вещей и в угоду своему сохранению исподтишка, мелочно и неустанно подрывать и расшатывать все высшее, более великое и богатое, - ты должен был воочию увидеть проблему иерархии и как сила, и право, и широта перспективы одновременно растут вверх. Ты должен был…” – довольно, свободный ум знает отныне, какому “ты должен” он повиновался, и знает также, на что он теперь способен и что ему теперь – позволено…

7

Такого рода ответ дает себе свободный ум в отношении загадки разрыва и кончает тем, что, обобщая свой случай, он объясняет себе пережитое. “Что случилось со мной, - говорит он себе, - то должно случиться со всяким, в ком воплощается и “хочет явиться на свет” задача”. Тайная сила и необходимость этой задачи будет властвовать над его судьбой и ее частными событиями, подобно неосознанной беременности, - задолго до того, как он уяснить самое эту задачу и узнает ее имя. Наше назначение распоряжается нами, даже когда мы еще не знаем его; будущее управляет нашим сегодняшним днем. Допустив, что именно проблему иерархии мы, свободные умы, можем назвать нашей проблемой, лишь теперь, в полдень нашей жизни, мы понимаем, в каких подготовлениях, обходных путях, испытаниях, искушениях, переодеваниях нуждалась эта проблема, прежде чем она могла встать перед нами, и что мы сначала должны были испытать душой и телом самые разнообразные и противоречивые бедствия и радости в качестве искателей приключений и путешественников вокруг того внутреннего мира, который зовется “человеком”, в качестве измерителей каждого “выше”, каждого “сверх иного”, которое тоже зовется “человеком”, - проникая повсюду почти без страха, не пренебрегая ничем, не теряя ничего, пробуя все, очищая и как бы отсеивая все случайное, - пока мы, свободные умы, не можем наконец сказать: “Здесь лежит новая проблема! Здесь длинная лестница, на ступенях которой мы сами сидели и по которой мы поднимались, - какими мы некогда сами были. Здесь есть высота и глубина, есть мир под нами, есть огромный длинный порядок и иерархия, которую мы видим; здесь – наша проблема!”

8

Ни одному психологу и толкователю знаков ни на мгновение не останется скрытым, к какому месту только что описанного развития принадлежит (или отнесена- ) предлагаемая книга. Но где есть теперь еще психологи? Наверное, во Франции; быть может, в России; но во всяком случае не в Германии. Нет недостатка в основаниях, по которым современные немцы могли бы даже хвастаться этим – довольно скверно для человека, который в этом отношении по природе и воспитанию не похож на немца! Эта немецкая книга, которая сумела найти себе читателей в широком круге стран и народов – она странствует уже около десяти лет – и которая, очевидно, не лишена какой-то музыки и звуков флейты, с помощью коих можно склонить к вниманию даже тугие уши иностранцев, - эта книга именно в Германии читалась небрежнее всего, и ее хуже всего слушали; чем это объясняется? – “Она требует слишком многого, - отвечали мне, - она обращается к людям, не угнетенным грубыми обязанностями, она ищет тонких и избалованных ощущений, она нуждается в избытке времени, в избытке светлого неба и сердца, в избытке otium в самом дерзком смысле; но всех этих хороших вещей мы, нынешние немцы, не имеем, а следовательно, не можем и давать”. – После столь милого ответа моя философия советует мне умолкнуть и не спрашивать далее; тем более что в некоторых случаях, как на то намекает поговорка, можно остаться философом только благодаря тому, что - молчишь.

Ницца, весною 1886 г.

33

Заблуждение о жизни необходимо для жизни. Всякая вера в ценность и достоинство жизни основана на нечистом мышлении; она возможна только потому, что сочувствие к общей жизни и страданиям человечества весьма слабо развито в личности. Даже те редкие люди, мысль которых вообще выходит за пределы их собственной личности, усматривают не эту всеобщую жизнь, а только ограниченные части последней. Если уметь обращать взор преимущественно на исключения - я хочу сказать, на высокие дарования и богатые души, - если их возникновение считать целью мирового развития и наслаждаться их деятельностью, то можно верить в ценность жизни именно потому, что при этом упускаешь из виду других людей, т.е. мыслишь нечисто. И точно так же, пусть даже сосредоточиваясь на всех людях, но признавая в них действие только одного рода мотивов - менее эгоистических - и прощая им другие влечения, можно опять-таки надеяться на что-либо от всего человечества, и постольку верить в ценность жизни, следовательно, и в этом случае благодаря нечистоте мышления. Будешь ли поступать так или иначе, при таком отношении к жизни являешься исключением среди людей. Но ведь огромное большинство людей как раз выносит жизнь без особого ропота и, следовательно, верит в ценность жизни - и притом именно потому, что каждый ищет и утверждает только себя самого и не выходит за пределы себя, как упомянутые исключения: все внеличное для них совсем незаметно или в крайнем случае заметно лишь как бледная тень. Следовательно, ценность жизни для обыкновенного, повседневного человека основана исключительно на том, что он придает себе большее значение, чем всему миру. Большой недостаток фантазии, которым он страдает, обусловливает то, что он не может вчувствоваться в другие существа и потому принимает в их судьбе и страданиях лишь минимальное участие. Тот же, кто действительно способен на участие, должен был бы отчаяться в ценности жизни; если бы ему удалось охватить и ощутить совокупное сознание человечества, он разразился бы проклятием в адрес существования, - ибо человечество в целом не имеет никаких целей, следовательно, человек, созерцая жизненный путь, мог бы найти в нем не утешение и поддержку себе, а только отчаяние. Если при всем, что он делает, он видит конечную бесцельность человека, то и его собственная деятельность приобретает в его глазах характер бесплодной траты сил. Сознавать же себя в качестве части человечества (а не только в качестве индивида) расточаемым, подобно тому как природа на наших глазах расточает отдельные цветки, есть чувство, превышающее все другие. - Но кто способен на него? Конечно, только поэт; поэты же всегда умеют утешиться.

34

К успокоению.
Но не становится ли вся наша философия трагедией? Не становится ли истина враждебной жизни и улучшению? Один вопрос, по-видимому, вертится у нас на языке и все же боится быть услышанным: можно ли сознательно пребывать в неправде? Или, если это неизбежно, то не следует ли тогда предпочесть смерть? Ибо долга более не существует; мораль, поскольку она содержала долг, в такой же мере ведь уничтожена нашим пониманием, как и религия. Познание может сохранить в качестве мотивов только удовольствие и страдание, пользу и вред; но в какое отношение встанут эти мотивы к чувству истины? Ведь и они соприкасаются с заблуждениями (поскольку, как указано, симпатия и антипатия и их весьма несправедливые оценки существенно определяют наше удовольствие и страдание). Вся человеческая жизнь глубоко погружена в неправду; отдельный человек не может извлечь ее из этого колодца, не возненавидя при этом из глубины души своего прошлого, не признавая нелепыми свои нынешние мотивы вроде мотива чести и не встречая насмешкой и презрением тех страстей. Которые проталкивают его к будущему и к счастью в будущем. Правда ли, что для нас остается только миросозерцание, которое в качестве личного результата влечет за собой отчаяние и в качестве теоретического результата – философию разрушения? – Я думаю, что в последующей действии познания решающее значение имеет темперамент человека: столь же легко, как описанное последующее действие, возможное у отдельных натур, я мог бы себе представить и иное, в силу которого возникла бы более простая и более чистая от аффектов жизнь, чем нынешняя, так что сперва, правда, по старой унаследованной привычке сохранили бы еще силу старые мотивы – более бурные страсти, - но постепенно они становились бы слабее под влиянием очищающего познания. Под конец мы стали бы жить среди людей и с самими собой, как среди природы, без похвалы, порицания, рвения, наслаждаясь, как зрелищем, многим, чего доселе мы могли только бояться. Мы освободились бы от напыщенности и не ощущали бы подстрекательства мысли, что человек – это не только природа или нечто большее, чем природа. Правда, для этого требуется, как сказано, хороший темперамент, крепкая, кроткая и в основе жизнерадостная душа, настроение, которое не должно было бы остерегаться козней и внезапных взрывов и в своих проявлениях было бы совершенно свободно от ворчащего тона и озлобленности – этих известных неприятных качеств старых собак и людей, которые долго сидели на цепи. Напротив, человек, с которого в такой мере спали обычные цепи жизни, что он продолжает жить лишь для того, чтобы все лучше познавать, - такой человек должен уметь без зависти и досады отказываться от многого, и даже от всего, что имеет цену для других людей; его должно удовлетворять, как самое желанное состояние, такое свободное парение над людьми, обычаями, законами и привычными оценками. Радость от такого состояния он охотно делит с другими, и, быть может, у него нет ничего иного, чем бы он мог поделиться – что, впрочем, есть еще одно лишение, еще одно лишнее отречение. Если, несмотря на это, от него потребуют большего, то он благожелательно покачает головою, покажет на своего брата, свободного человека действия, и, быть может, не скроет некоторой насмешки: ибо “свобода” последнего есть дело особое.

45

Двойная предыстория добра и зла.
Понятие добра и зла имеет двойную предысторию, а именно, во-первых, в душе господствующих родов и каст. Кто в состоянии отплачивать добром за добро и злом за зло и кто действительно чинит возмездие, т.е. бывает благодарным и мстительным, тот называется хорошим; кто бессилен и не может совершать возмездия, признается дурным. В качестве хорошего принадлежишь к “хорошим”, к общине, которая обладает корпоративным чувством, ибо все члены ее связаны между собою инстинктом возмездия. В качестве дурного принадлежишь к “дурным”, к толпе бессильных людей, лишенных корпоративного чувства. Хорошие суть каста, дурные – масса, подобная пыли. Добро и зло означают в течение известного времени то же, что знатность и ничтожность, господин и раб. Напротив, врага не считают дурным: он способен к возмездию. Троянцы и греки у Гомера одинаково хороши. Не тот, кто причиняет нам вред, а только тот, кто возбуждает презрение, считается дурным. В общине хороших добро наследуется; дурной не может вырасти из столь хорошей почвы. Если тем не менее кто-либо из хороших делает нечто недостойное хорошего, то прибегают к уверткам: вину приписывают, например, Богу, утверждая, что он поразил хорошего слепотой и безумием. – Во-вторых, в душе порабощенных, бессильных. Здесь всякий иной человек считается враждебным, бессовестным, насилующим, жестоким, хитрым, будь он знатного или низкого происхождения. “Злой” есть здесь эпитет каждого человека и даже каждого допускаемого живого существа, например Бога; человеческое, божественное равносильно дьявольскому, злому. Признаки благости, сострадания, готовности помочь воспринимаются боязливо, как козни, как преддверие ужасного исхода, как обман и хитрость – словом, как утонченная злоба. При таком настроении личности почти не может возникнуть общение, в лучшем случае возникает грубейшая форма последнего; так что всюду, где господствует это понимание добра и зла, близка гибель отдельных людей, их племен и рас. – Наша современная нравственность выросла на почве господствующих родов и каст.

66

Что наказуемо, но никогда не наказывается.
Наше преступление против преступников состоит в том, что мы относимся к ним как к негодяям.

177

Искусство быть услышанным.
Нужно не только уметь хорошо играть, но и хорошо заставлять себя слушать. Скрипка в руках величайшего мастера производит только пиликанье, если помещение слишком велико; тогда мастера нельзя отличить от любого халтурщика.

235
Противоречие между гением и идеальным государством. Социалисты стремятся создать благополучную жизнь для возможно большего числа людей. Если бы постоянная родина такой благополучной жизни — совершенное государство — действительно была достигнута, то этим благополучием была бы разрушена почва, из котором произрастает великий интеллект и вообще могущественная личность: я разумею сильную энергию. Когда это государство было бы достигнуто, человечество стало бы слишком вялым, чтобы ещё быть в состоянии созидать гения. Не следует ли поэтому желать, чтобы жизнь сохранила свой насильственный характер и чтобы постоянно сызнова возбуждались дикие силы и энергии? Однако тёплое, сострадательное сердце хочет именно устранения этого насильственного и дикого характера, и самое горячее сердце, какое только можно себе представить, страстно требовало бы этого — тогда как сама его страсть заимствовала своё пламя и жар и даже всё своё бытие именно из этого дикого и насильственного характера жизни; итак, самое горячее сердце хочет устранения своего фундамента, уничтожения самого себя, — а это значит ведь: оно хочет чего-то нелогичного, оно неразумно. Высочайшая разумность и самое горячее сердце не могут совмещаться в одной личности, и мудрец, высказывающий приговор над жизнью, возвышается и над добротой и рассматривает её лишь как нечто, что также должно быть оценено в общем итоге жизни. Мудрец должен противодействовать этим распущенным желаниям неразумной доброты, ибо ему важно сохранение его типа и конечное возникновение высшего интеллекта; по меньшей мере он не будет содействовать учреждению «совершенного государства», поскольку в последнем будут ютиться только вялые личности. Напротив, Христос, которого мы можем мыслить как самое горячее сердце, содействовал оглуплению людей, стал на сторону нищих духом и задержал возникновение высочайшего интеллекта; и это было последовательно. Его противообраз, совершенный мудрец, — это можно, я думаю, предсказать наперёд — будет столь же необходимо помехой для возникновения Христа. — Государство есть мудрая организация для взаимной защиты личностей; если чрезмерно усовершенствовать его, то в конце концов личность будет им ослаблена и даже уничтожена — т. е. будет в корне разрушена первоначальная цель государства.

295

Оратор.
Можно говорить весьма уместные речи и все же так, что все будут кричать о своем несогласии; это бывает именно тогда, когда речь обращена не ко всем.

454

Опасные типы среди революционеров.
Людей, замышляющих общественный переворот, следует разделять на таких, которые хотят достигнуть этим чего-либо для себя самих, и на таких, которые имеют при этом в виду своих детей и внуков. Последние опаснее всего: ибо им присуща вера и спокойная совесть бескорыстных людей. Остальных можно удовлетворить: господствующее общество еще достаточно богато и разумно для этого. Опасность начинается, когда цели становятся безличными; революционеры из безличного интереса имеют право рассматривать всех защитников существующего порядка как людей, лично заинтересованных, и потому чувствовать себя выше последних.

463

Безумие в учении о перевороте.
Существуют политические и социальные фантазии, которые пламенно и красноречиво призывают к перевороту всего общественного порядка, исходя из веры, что тогда тотчас же как бы сам собой воздвигнется великолепнейший храм прекрасной человечности. В этой опасной мечте слышен еще отзвук суеверия Руссо, которое верит в чудесную первичную, но как бы засыпанную посторонними примесями благость человеческой природы и приписывает всю вину этой непроявленности учреждениям культуры – обществу, государству, воспитанию. К сожалению, из исторического опыта известно, что всякий такой переворот снова воскрешает самые дикие энергии –давно погребенные ужасы и необузданности отдаленнейших эпох; что, следовательно, переворот хотя и может быть источником силы в ослабевшем человечестве, но никогда не бывает гармонизатором, строителем, художником, завершителем человеческой природы. – Не умеренная натура Вольтера, склонная к упорядочению, устроению, реформе, а страстные безумия и полуобманы Руссо пробудили оптимистический дух революции, против которого я восклицаю: “Ecrasez l’infame!” Этим духом надолго был изгнан дух просвещения и прогрессивного развития; подумаем – каждый про себя, - можно ли снова вызвать его к жизни!

491

Самонаблюдение.
Человек хорошо защищен от самого себя, от разведок и осады со стороны самого себя: он обыкновенно может распознать только свои внешние укрепления. Сама крепость ему недоступна и даже невидима – разве только друзья и враги сыграют роль предателей и тайными путями введут его самого в нее.

+1

3

Оруэлл Джордж. 1984.

...
Ветер внизу по-прежнему трепал рваный плакат, то открывая, то закрывая слово «Ангсоц». Ангсоц. Священные принципы Ангсоца. Новояз, двоемыслие, меняющееся прошлое. Уинстон чувствовал себя так, как будто бродит в зарослях по морскому дну, будто он заблудился в чудовищном мире и сам превратился в чудовище. Он был одинок. Прошлое умерло, будущее представить себе невозможно. У него не было никакой уверенности в том, что хоть один человек из живущих сегодня на Земле на его стороне. Как узнать, что диктатура Партии не навсегда? В ответ он увидел перед глазами три лозунга Партии на белом фасаде Министерства Правды:
ВОЙНА — ЭТО МИР.
СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО.
НЕЗНАНИЕ — ЭТО СИЛА.
Уинстон вынул из кармана монетку в двадцать пять центов. И на ней четкими маленькими буковками были отчеканены те же лозунги, а с другой стороны — изображение Большого Брата. Даже на монете глаза преследовали вас. Они были везде — на монетах, на марках, на обложках книг, на знаменах и плакатах, даже на сигаретных пачках. Глаза всегда видели вас, а голос монитора догонял повсюду. Так было днем и ночью, когда вы работали и когда вы ели, в помещении и на улице, в ванне и в постели — везде. Бежать было некуда. У вас ничего не оставалось своего, разве что несколько кубических сантиметров внутри черепной коробки.
Будущему или прошлому времени, когда мысль свободна, когда люди отличаются друг от друга, когда они не одиноки, — времени, когда есть правда и сделанное нельзя назвать несделанным.
Из века однообразия, из века одиночества, из века Большого Брата, из века двоемыслия — привет!

Я уже умер, подумал он. Ему показалось, что лишь теперь, когда ему удалось точно выразить свои мысли, он сделал решительный шаг. Последствия всякого действия заключены в самом действии. Он записал:
Преступление не влечет за собой смерть: преступление мысли И ЕСТЬ смерть.


Он не мог вспомнить, что именно случилось, но он знал во сне, что каким-то образом жизни его матери и сестры принесены в жертву, чтобы он жил. Это было одно из тех видений, что, несмотря на все характерные приметы сна, являются прямым продолжением работы мысли человека, бывает, ему открываются такие факты и приходят такие идеи, которые не теряют своей новизны и ценности и после пробуждения. Уинстона вдруг пронзила догадка, что смерть его матери почти тридцать лет назад была трагичной и печальной в том смысле, какой сейчас невозможен. Трагедия, осознал он, принадлежит прошлому, когда еще была возможна частная жизнь, любовь, дружба и когда члены одной семьи стояли друг за друга, даже не задумываясь о мотивах этого. Память о матери разрывала сердце Уинстона, ведь она умерла любя его, а он был слишком мал и эгоистичен, чтобы отвечать ей тем же, он даже не помнил, что она пожертвовала жизнью ради идеи верности, от которой не желала отказываться. Идея была ее собственная, не навязанная никем. Сегодня ничего такого не могло произойти. Сегодня есть страх, ненависть, боль, но нет благородства чувств, глубокой и подлинной печали. Именно это он видел в огромных глазах матери и сестры, которые погружались и погружались в зеленую воду и смотрели на него снизу вверх.


Его переполняло восторженное чувство от того, как спокойно и небрежно она бросила в сторону свою одежду. Эта грация, эта небрежность будто перечеркивали всю культуру, всю систему мышления, где был Большой Брат, и Партия, и Полиция Мысли. Все превращалось в ничто единым прекрасным движением руки. Этот жест тоже принадлежал прошлому. Уинстон проснулся со словом «Шекспир» на губах.


Не было никаких внешних ориентиров, не за что было зацепиться и даже линия собственной жизни размывалась. Вспоминались какие-то грандиозные события, которые, вполне возможно, никогда не происходили на самом деле, всплывали мельчайшие детали, которые тем не менее никак не воссоздавали атмосферу реальных происшествий.


Его ум медленно скользнул в лабиринт двоемыслия. Знать и не знать, владеть полной правдой и говорить тщательно сфабрикованную ложь, придерживаться одновременно двух взаимоисключающих мнений, знать, что они противоречат одно другому, и верить в оба, обращать логику против логики, не признавать мораль и в то же время клясться этой самой моралью, верить, что демократия невозможна, и утверждать, что Партия защищает демократию, забывать все, что приказано забыть, а потом, при необходимости, вновь вспоминать об этом и, самое главное, применять такую диалектику и к самой диалектике. Это было высшим достижением: сознательно навязывать бессознательность и тут же самому забывать, что ты только что занимался гипнозом. Ведь даже для того, чтобы понять это слово «двоемыслие», надо было применить двоемыслие.


Прошлое, подумал он, не просто изменили — его уничтожили.


Впрочем, другого и ждать было нельзя, так как политических преступников не принято было судить или публично разоблачать. Большие чистки, в которые попадали тысячи людей, публичные суды над предателями и преступниками мысли, их униженные признания в совершенных преступлениях и, как следствие, казни — такие грандиозные спектакли устраивали примерно раз в два года. Гораздо чаще люди, навлекшие на себя немилость Партии, просто исчезали, и о них больше никто ничего не слышал. Бесполезно гадать, что с ними происходило. Некоторые из них, возможно, были даже живы.


— Ты не отдаешь должное новоязу, Уинстон, — сказал он печально. — Даже когда ты пишешь на нем, ты думаешь на староязе. Мне приходилось читать кое-что из того, что ты время от времени публикуешь в «Таймс». Неплохо, но ведь это все переводы. В душе ты предпочитаешь старояз, со всей его неопределенностью и бесполезными оттенками значений. Ты не видишь красоты уничтожения слов. А знаешь ли, что новояз — единственный в мире язык, чей словарь уменьшается с каждым годом?
Конечно, Уинстон знал это. Он улыбнулся (надеясь, что его улыбка выражает симпатию), но не решился что-либо сказать. Сайм откусил еще темного хлеба, быстро прожевал его и продолжал:
— Разве ты не видишь, что главная цель новояза — сузить диапазон человеческого мышления? Мы добьемся в конце концов, что преступное мышление станет невозможным — не будет слов для его выражения. Любую концепцию можно будет выразить всего лишь одним словом. Его смысл будет жестко определен, а все побочные значения стерты и забыты. В одиннадцатом издании мы уже близки к этому. Хотя, конечно, эту работу будут продолжать еще много лет спустя после моей и твоей смерти. С каждым годом будет все меньше и меньше слов и соответственно станет уменьшаться диапазон человеческого сознания. Конечно, и теперь нет ни причин, ни оправдания преступному мышлению. Это вопрос самодисциплины, контроля над действительностью. Но в конце концов и это не будет нужно. Революция завершится лишь тогда, когда станет совершенным язык. Новояз — это Ангсоц, а Ангсоц — это новояз, — добавил он удовлетворенно и загадочно. — Тебе не приходило в голову, Уинстон, что самое позднее к 2050 году не останется в живых ни одного человека, который смог бы понять разговор вроде нашего сегодняшнего?
— Кроме… — начал Уинстон с сомнением и остановился.
«Кроме пролов», — чуть не сорвалось с языка, но он вовремя одернул себя, поскольку не был уверен, что такое замечание вполне благонадежно. Сайм, однако, угадал, что он хотел сказать.
— Пролы не люди, — бросил он небрежно. — К 2050 году, а может быть, раньше никто не будет знать старояза. Вся литература прошлого будет уничтожена. Чосер, Шекспир, Мильтон, Байрон будут только на новоязе. И это будут не просто другие книги, смысл их будет прямо противоположен оригиналам. Изменится даже литература Партии. Даже лозунги. Как, например, сохранить лозунг «Свобода — это рабство», если не останется самого понятия свободы? Сама атмосфера мышления будет другой. Не будет мысли, как мы ее понимаем сегодня. Быть благонадежным значит не думать, не иметь потребности думать. Благонадежность — отсутствие сознания.


В другом углу стоял маленький книжный шкаф, и Уинстон двинулся к нему. Но в шкафу не было ничего, кроме всякой ерунды. Охота за книгами и их уничтожение в кварталах пролов проходили так же тщательно, как и в остальных местах. Вряд ли где-нибудь в Океании был еще хоть один экземпляр книги, напечатанной ранее 1960 года.


Они приходят ночью, всегда ночью. Самое лучшее покончить с собой до того, как тебя схватят. Безусловно, многие поступают именно так. Многие исчезнувшие на самом деле покончили самоубийством. Но требуется отчаянная смелость, чтобы убить себя в мире, где невозможно достать огнестрельное оружие или быстрый надежный яд. Он с удивлением подумал о биологической бесполезности боли и страха, о предательстве человеческого тела, которое цепенеет как раз в тот момент, когда нужно действовать. Ведь он мог убить девушку с темными волосами, если бы проявил решительность. Но именно в момент крайней опасности он утратил способность действовать. Ему пришло в голову: в кризисных ситуациях люди сражаются не с противником, а со своим телом. Даже теперь, после джина, тупая боль в животе мешала ему мыслить логически. И вот так всегда, подумал он, вероятно, в любых героических и трагических ситуациях — на поле боя, в камере пыток, на тонущем корабле — все, за что ты боролся, забывается, потому что тело разбухает и заполняет собой всю вселенную, и даже если тебя не парализует страх или крик от боли, жизнь все равно превращается в непрекращающуюся борьбу с голодом, или холодом, или бессонницей, или больным желудком, или мучающим зубом.


«Мы встретимся там, где будет светло», — сказал ему О’Брайен. Он знал, что это значит, или думал, что знает. Будет светло в воображаемом будущем, которого мы не увидим, но которое можем предугадать и тайно приобщиться к нему вместе с единомышленниками.


— Это особый случай. Главное не в том, что кого-то убили. Разве ты не понимаешь, что все прошлое, начиная со вчерашнего дня, фактически уничтожено? А если и сохранилось где-то, то лишь в немногих материальных предметах вроде этого стеклянного пресс-папье. Но предметы бессловесны. Уже теперь мы практически ничего не знаем о Революции. Все документы уничтожены или подделаны, все книги и картины переписаны, все памятники, улицы, здания переименованы, все даты изменены. И это делается ежедневно, ежеминутно. История остановилась. Нет ничего, кроме бесконечного настоящего, где Партия всегда права. Конечно, я знаю, что прошлое подделано, но у меня никогда не будет возможности доказать это, хотя я сам участвую в фальсификации. После подделки не остается никаких вещественных доказательств. Доказательства есть только в моем мозгу, но я не знаю наверняка, что кто-нибудь еще запомнил то же самое, что известно мне. Только однажды, единственный раз в жизни, я держал в руках вещественное доказательство подлога после того, как произошло событие, много лет спустя после события.


В каком-то смысле мировоззрение Партии лучше всего усваивают люди, неспособные понять его. Их можно заставить принять самые вопиющие искажения реальной действительности, потому что они не осознают чудовищности того, что от них требуют, и никогда всерьез не интересуются событиями общественной жизни, не замечают, что творится вокруг. Они не сходят с ума именно потому, что ничего не понимают. Они просто все проглатывают, но проглоченное не приносит им вреда, скользя бесследно сквозь сознание, как не оставляет следа в желудке птицы заглоченное и непереваренное зернышко.


Он знал, что рано или поздно откликнется на призыв О’Брайена. Может, сделает это завтра, может быть, неизвестно когда, сейчас трудно сказать. Это лишь логическое завершение процесса, начавшегося давным-давно. Первым шагом была тайная неотступная мысль, вторым — дневник. Он двигался от мысли к словам, а теперь от слов — к делу. Последний шаг — то, что произойдет в Министерстве Любви. Он готов к этому. Начало заключало в себе конец. Но все-таки страшно — он ощутил привкус смерти, почувствовал, что жизнь ускользает. Уже во время разговора с О’Брайеном, когда до него медленно доходил смысл слов, его тело охватила холодная дрожь — как будто он ступил в сырую могилу. И не легче было от того, что он всегда знал: могила рядом, она ждет его.


Однажды выдали шоколад, впервые за несколько недель или даже месяцев. Он хорошо запомнил тот драгоценный маленький кусочек шоколада — плитку в две унции (в то время еще меряли унциями). Было совершенно очевидно: ее надо делить на три части. И вдруг Уинстон будто со стороны услышал свой собственный крик, требующий, чтобы ему отдали всю плитку. «Нельзя быть таким жадным», — сказала мать. Дальше вспоминать ужасно: ругань, крики, хныканье, слезы, увещевания, попытки торговаться. Его маленькая сестренка, совсем как обезьянка, прижалась к матери, обхватила ее и смотрела на Уинстона из-за материнского плеча большими печальными глазами. В конце концов мать отломила три четверти плитки и протянула Уинстону, а оставшийся кусочек дала сестре. Малышка взяла свою дольку и послушно разглядывала ее, наверное даже не зная, что это такое. С минуту Уинстон стоял и наблюдал за ней. Затем одним прыжком он подлетел к сестре, выхватил из ручонки шоколад и побежал к дверям. «Уинстон, Уинстон! — кричала мать ему вслед. — Вернись! Отдай шоколад сестре!» Он остановился, но не вернулся. Тревожные и молящие глаза матери смотрели в его лицо. Сестренка, поняв, что ее обидели, тихо заплакала. Мать обняла девочку и прижала к груди. Что-то в этом жесте матери подсказало ему, что сестра умирает. Он развернулся и бросился вниз по лестнице с липким шоколадом в руке.
Никогда больше Уинстон не видел матери. Проглотив шоколад, стыдясь себя, он несколько часов слонялся по улицам, пока голод не погнал его домой. Когда он вернулся, матери не было, она исчезла. В то время подобные исчезновения становились уже нормой. В комнате все оставалось на своих местах, но матери и сестры не было.
Сон все еще жил в памяти, особенно — прикрывающий, защищавший жизнь жест руки, в котором и заключалось все. Он напомнил другой сон, который привиделся месяца два назад. Точно так же сидела мать с прильнувшим к ней ребенком на руках, только не на кровати, а на тонущем корабле, где-то далеко внизу, и, погружаясь все глубже и глубже, она неотрывно смотрела на него сквозь сгущающийся сумрак водяной толщи.


Увы, по дыханию он понял: она опять заснула. А Уинстону хотелось поговорить о матери. Насколько он помнил, его мать была обыкновенной, не очень образованной женщиной. Но в ней было какое-то благородство, нравственная чистота, просто потому что она имела свое представление о нормах поведения. Ее чувства были неподвластны чужому влиянию. Ей даже не приходило в голову, что дело, бесполезность которого кажется очевидной, лишено смысла. Такие если любят кого, значит, любят, и даже когда ничем не могут помочь, у них есть последнее средство — любовь. Когда исчез остаток шоколада, мать прижала ребенка к груди. Безнадежная, ничего не дающая ласка — она не могла заменить шоколад, отвратить гибель ребенка или ее собственную смерть, но мать сделала то, что было естественным для нее. И женщина-беженка в лодке поступила так же, хотя ее рука способна защитить ребенка от пуль не больше, чем бумажный лист. Да, партии удалось добиться ужасного: она вдолбила в твое сознание, что простые человеческие чувства, душевные порывы сами по себе ничего не значат, и в то же время лишила тебя всякой власти и влияния в мире материальном. С того самого момента, когда Партия подчиняет тебя, уже неважно, чувствуешь ты что-нибудь или нет, делаешь что-либо или не хочешь делать. Что бы там ни было, ты становишься величиной бесконечно малой, и ни ты сам, ни твои деяния никто и никогда не услышит и не увидит. Ты просто изъят из потока истории. И ведь лишь каких-то два поколения назад людям это не показалось бы таким уж сверхважным, потому что они и не ставили перед собой цели изменить историю. Они руководствовались личной привязанностью, не ставя ее под сомнение. Для них были важны отношения между людьми, поэтому и ободряющий жест, и объятие, и слезы, и прощальное слово умирающему были самоценны. Пролы, вдруг дошло до него, остались такими. Они хранили не преданность Партии, стране или идее, а верность друг другу. Впервые в жизни он думал о пролах без презрения, не просто как об инертной силе, которая когда-нибудь воспрянет и возродит мир. Пролы остались людьми. Они не ожесточились. Они сохранили исконные человеческие чувства, возвращение которых дается ему огромным усилием. И, размышляя так, вроде бы без всякой связи он вспомнил, как несколько недель назад, увидев оторванную руку на тротуаре, столкнул ее ногой на мостовую, как капустную кочерыжку.


— Если ты говоришь о признаниях, — сказала Джулия, — то и нас заставят. Все всегда признаются. На то и пытки. От этого не уйти.
— Я не о признаниях. Признания еще не предательство. Слова и поступки значения не имеют. Имеет значение только наша душа. Если им удастся меня заставить разлюбить тебя — это будет действительно предательство.
Она задумалась над этим.
— Они не добьются этого, — сказала она наконец. — Это единственное, что они не смогут сделать. Они могут заставить тебя говорить все, что захотят, — все, что они захотят, но они не могут заставить тебя поверить в это. Они не могут влезть тебе в душу.
— Не могут, — подтвердил он с надеждой, — не могут, ты права. Они не в силах влезть к тебе в душу. И до тех пор пока ты чувствуешь, как важно оставаться человеком, хотя это ничего не изменит в итоге, ты — победитель.


Уинстон с энтузиазмом взял свой бокал. Он читал о вине и мечтал попробовать его. Как стеклянное пресс-папье и полузабытые стихи мистера Чаррингтона, вино принадлежало к исчезнувшему, романтическому прошлому, к старым временам, как он любил называть его в своих тайных мыслях. Он думал почему-то, что вино очень сладкое, как варенье из черной смородины, и что оно моментально опьяняет. Но когда он выпил его, то разочаровался. Правда, после джина, который употребляешь много лет, трудно различить вкус вина. Он поставил пустой бокал на стол.


— До вас доходили слухи о Братстве, и вы, конечно, составили о нем свое представление. Вы, может быть, вообразили себе целый подпольный мир заговорщиков, которые тайно встречаются в подвалах, пишут на стенах, узнают друг друга с помощью пароля или, условного знака рукой. Ничего подобного нет. Члены нашего Братства не могут опознавать друг друга, ни один из членов организации не знает и десятка других. Сам Гольдштейн, попади он в руки Полиции Мысли, не сможет представить им список членов организации или какую-нибудь информацию о том, где искать такой список. Потому что такого списка просто нет. Наше Братство нельзя уничтожить, это вовсе не организация в обычном смысле. Ее скрепляет только идея, которая несокрушима. И у вас не будет никакой поддержки, кроме этой идеи, — ни товарищества ни ободрения. И наконец, если вас схватят, вам никто не поможет. Мы никогда не помогаем. В крайних случаях, когда абсолютно необходимо, чтобы арестованный замолчал, мы можем попытаться передать ему в камеру лезвие бритвы. Вам придется научиться жить без надежды, жить, не видя результатов своих трудов. Вы просто будете делать дело, затем вас схватят, вы признаетесь, а потом умрете. Вот и все, что вам предстоит. На протяжении нашей жизни каких-либо существенных перемен достичь невозможно. Мы — мертвецы. Смысл нашей жизни — в будущем. Мы предназначены стать горстью пыли и обломков костей. А как далеко до этого будущего, никто не знает. Быть может, тысяча лет. А пока у нас нет другой возможности, как постепенно открывать людям глаза. Мы не можем действовать коллективно. Мы можем лишь передавать наши знания от человека к человеку, от поколения к поколению. Полиция Мысли сильна, и другого пути нет.
...
Дополнить, но выкинуть лишнее.

Берджес Энтони. Заводной апельсин.

От переводчика.
Одного из самых талантливых и оригинальных английских писателей — Энтони Берджеса — по праву считают продолжателем футуристических традиций Джорджа Оруэлла. «Заводной апельсин» — по которому известный американский режиссер Стенли Кубрик поставил один из самых знаменитых фильмов мирового кинематографа с великолепным Малколмом Макдауэллом в роли циничного и жестокого антигероя Алекса, — это многоплановое произведение, сочетающее и философско-этический трактат, и притчу-аллегорию, и пронизанную черным юмором фантасмагорию, и едкую сатиру на современное тоталитарное общество, стремящееся с помощью античеловечной методики превратить молодое поколение в корзину послушных «механических апельсинов», которыми можно манипулировать по своему усмотрению (что мы и наблюдали в действиях хунвейбинов, красных бригад, красных кхмеров, неофашистов и т. п.). Да и у нас в стране костяк любых экстремистских движений и выступлений составляют юнцы, которыми манипулируют иные, более серьезные силы. Действие «Заводного апельсина» происходит на рубеже нового тысячелетия. Тридцать лет назад Берджес предугадал и мастерски отразил многие процессы, происходящие в нашем современном обществе, и не только в молодежной среде. Аналогии настолько очевидны, что это и определило мой подход к переводу. Подобно Берджесу, кстати, пришедшему в литературу из мира музыки и создавшему новый язык молодежи будущего, в структуре которого, по мнению автора, должны были преобладать славяно-цыганские корни, я попытался передать «надсадский» язык русских тинэйджеров — смесь молодежных сленгов 60-х — конца 80-х годов, где доминируют словечки английского происхождения (что, кстати, является устойчивой тенденцией происходящего в нашем обществе языкового развития). Это явилось неизмеримо более трудной задачей. О том, как я справился с ней, судить читателю. Эту работу я обращаю «потерянному поколению» последней (?) перестройки. (с)


Но мне почему-то стало грустно. Ни одного стоящего противника! Однако ночь только начиналась.


Я пританцовывал вокруг него с бритвой в руке, словно парикмахер вокруг клиента на палубе корабля в штормовую ночь.


— Не боись! Смирись, презренный, и склони главу пред тем, что уготовила тебе судьба.


«…против попыток насильственного придания Человеку, прекрасному творению Господа Бога, венцу Вселенной, призванному творить Добро, свойств механической куклы и создания условий и законов, ведущих к этому, я возвышаю свой голос…»


Пусть живут, если смогут, и спустятся наконец с небес на грешную землю.


Она беззаботно хохотала, будто в этом безумном, безумном, безумном мире все ей было до лампочки.
Как она пела! Вы не поверите, но мне показалось, что в нашу грязную, вонючую стекляшку вдруг залетела Синяя птица. У меня по всему телу побежали мурашки. Дыхание перехватило, запершило в горле и защипало в глазах. Я узнал, что она поет. Это была ария из оперы Фридриха Гиттерфенстера «Дас Беттцейг». Как раз то место, когда она поет с перерезанным горлом, сердцем произнося: «Вот теперь я наконец счастлива…» Как бы то ни было, я буквально оцепенел.


Сейчас мне захотелось послушать скрипичный концерт, исполняемый божественным Одиссеем Коэрилосом в сопровождении филармонического оркестра Мейкона, штат Джорджия.
Постепенно на меня снизошла благодать. Музыка подхватила и понесла меня, нагого, через потолок, крышу убогого жилища в бездну мироздания. Я — осязаемо чувствовал каждый звук, мог потрогать его рукой, поиграть с ним, как с бабочкой. Под кроватью звучала сочная медь тромбонов, золото труб лилось с потолка, переворачивая все мое нутро. И, о чудо из чудес, на воздушном корабле приплыли волшебные звуки солирующей скрипки. Казалось, что смычок пронзает мое сердце, путешествует по моим обнаженным нервам, извлекая целительный бальзам, который умиротворяет, обволакивает, подобно материнской плаценте, мое лишенное кожи тело…
Я чувствовал себя как в раю, и мне чудилось, будто я разговариваю с самим Господом Богом. В такие мгновения меня окружали фантасмагорические картинки. Кругом были мужчины и женщины в белых одеждах, молодые и старые, здоровые и немощные. Они падали ниц, моля о пощаде. Я смеялся и крушил их лица армейскими бутсами. И еще были молоденькие девушки с полными грудями, и я набрасывался на них, как голодный зверь, рвал их сладкое тело и насиловал, насиловал… Музыка достигла своего апогея, и я тоже. Я дико орал, брызгал слюной, стонал, кричал, вопил. Я кончил с последними звуками скрипки. После этого поставил «Юпитера» божественного Моцарта, и с ним вновь появились лица, которые необходимо было сокрушить. На закуску я оставил старого, сильного, энергично-торжественного Иоганна Себастьяна Баха, музыка которого всегда восстанавливала мои физические силы и душевное равновесие. «Бранденбургский концерт». При его звуках перед глазами почему-то всплыла глупая надпись над воротами коттеджа — «НАШ ДОМ». Потом белый лист бумаги с крупно выведенным заглавием «ЗАВОДНОЙ АПЕЛЬСИН». Сейчас, когда я слушал Баха И. С., до меня начал доходить скрытый смысл этого странного названия. Но постигну ли я его когда-нибудь до конца?


— Я чист и непорочен, как святая дева Мария.
— Ты скорее тянешь на роль кающейся Магдалины. ... Мы изучаем эту проблему вот уже больше столетия, но никак не можем ее решить. У тебя хороший дом, любящие родители. И мозги у тебя вроде в порядке. Скажи, что тебя гложет изнутри? Может быть, я пойму.


Почему сначала не разобраться в том, что делает человека хорошим и вообще что такое добро? Лично я считаю, что люди бывают (а скорее притворяются) добрыми, потому что это им нравится (или выгодно). А другим нравится быть жестокими, злыми, беспощадными. В природе тоже непременно должны быть хищники и их жертвы, иначе все на свете выродится и вымрет. А может быть, создавший этот мир Бог радуется, глядя на меня, гордится мной, как своим лучшим творением? И я должен сохранить свое собственное «Я»? Однако правительство, судьи и все эти школы стараются искоренить зло, так как я посягаю на их привилегию быть злыми по отношению к другим, и им жизненно необходимо под маркой зла уничтожить мое «Я», превратив меня в безропотную овцу из общего эксплуатируемого ими человеческого стада? Разве вся история человечества — не о борьбе маленьких смелых «я» против несправедливости сильных мира сего? Нет, друзья, серьезно?
Но то, что я делаю, я делаю потому, что это мне нравится.


Девятая симфония для хора с оркестром Людвига Ивана Бетховена в исполнении симфонического оркестра «Эш Шам» под управлением Л. Мухавира.
Когда мы с Людвигом Иваном кончили, я устало потянулся, повернулся к стене и уснул.


Я стоял выше их на несколько ступенек. Небрежно облокотился на перила, готовый в любую минуту схватиться за них и дать ногами в рожу любому, кто осмелится приблизиться ко мне.
Но я обуздал гнев и решил действовать осторожно, очень осторожно.
Я растянул рот в безумной улыбке, в то время как мысль моя продолжала лихорадочно работать. Когда мы вышли на улицу, я решил, что напряженно думают только глупцы, умные же действуют по наитию, вдохновению, ниспосланному самим Богом. В этот момент на помощь мне пришла чудесная музыка, доносившаяся из припаркованного неподалеку кара. Это была заключительная часть концерта для фортепиано со скрипкой моего любимого Людвига Ивана. Решение созрело мгновенно, и я выхватил каттер.


«Чтобы вы все провалились, подонки. Если вы называете это Добром, то я рад, что нахожусь на стороне Зла».


И тут, други мои, я догадался, о чем он говорит. Видно, мы с Людвигом переусердствовали, и старуха отбросила копыта и теперь пасет своих кошечек в райских кущах. Конец подкрался незаметно. Уж теперь-то точно они упакуют меня надолго. А ведь мне всего пятнадцать.


Нет повести печальнее на свете, чем повесть о том, как я жил два года в зоопарке человеческих отбросов, которыми, как и подобает отбросам, наше больное сосайети пыталось удобрить хилое деревце общественной нравственности и морали.


Подхваченный божественной мелодией Баха, я уносился в выдуманный иудеями мир и чувствовал себя одним из римлян, одетым в красную тогу. Как и они, я подталкивал измученного Христа копьем в спину и с наслаждением вколачивал гвозди в его священную плоть…


— Наверное, ты имеешь в виду методику Лудовико?
— Не знаю точно, как это называется, сэр, да это и не важно. Главное, это позволяет быстро выйти из тюрьмы и больше никогда сюда не возвращаться.
— Да, ты прав, 6655321. Но должен предупредить тебя, что пока все на стадии эксперимента. Техника очень проста, но вызывает коренные изменения…
Он явно чего-то не договаривал.


Все отошли в сторону, а я принялся молотить поникшего нахала почти в кромешной темноте, получая от этого истинное наслаждение.


— Вот его можно использовать как первопроходца. Он молод, нагл, бесшабашен, злобен. Завтра им займется Бродский, а вы станете свидетелем революционного эксперимента. Не беспокойтесь, все пройдет как нельзя лучше. Молодой негодяй изменится до неузнаваемости.


Я взял ручку и поспешно подписал свой приговор, боясь, как бы он не передумал.


— Здесь затронуты очень серьезные этические проблемы, — продолжал священник. — С одной стороны, тебя трансформируют в очень порядочного покладистого парня. После лечения у тебя никогда в жизни не возникнет желания совершить насилие или нарушить общественное спокойствие каким-либо иным способом. Тебе все понятно?
— Конечно, сэр. Будет просто здорово снова стать добродетельным…
Я произносил эти слова, а самого внутри раздирал смех.
Но тут капеллан стал говорить очень странные вещи.
— Иной раз доброта — хуже воровства. Бывают ситуации, когда доброта, непротивление злу превращают тебя в преступника или в лучшем случае — в соучастника преступления. Наверное, это звучит парадоксально, особенно из уст служителя Бога. Мне еще предстоит провести много бессонных ночей. Что в конце концов нужно Богу? Доброты как таковой или же права выбора и добровольного перехода на сторону добрых сил? Человек, выбравший Зло, в определенной степени лучше того, кого принудили к Добру. Это глубокие философские и этические категории, маленький 6655321. Еще далеко не изученные. Я не смогу их сейчас тебе объяснить, потому что сам не разобрался в них до конца. Единственно прошу запомнить, Алекс-бой. Если когда-нибудь в будущем ты оглянешься назад на этот период твоей жизни и вспомнишь меня — слабого человека и покорнейшего из слуг господних, — не подумай, что в моем сердце была хоть капля зла и я приложил руку к бесчеловечному эксперименту… Тебя лишат основной движущей жизненной силы, позволяющей чувствовать то, что ты еще жив, — извечной борьбы заложенных в тебе доброго и злого начал. Ты станешь одномерным механизмом. И никакие мои молитвы не помогут тебе, так как ты будешь вне досягаемости моих молитв. Это страшная вещь, если вдуматься. И все-таки, согласившись на то, чтобы тебя лишили этического выбора, ты подсознательно стремишься на сторону светлых сил. Мне бы хотелось верить в это, как и в то, что Господь Бог поможет нам…
Кончив свою не очень-то понятную мне проповедь, капеллан заплакал, в то время как меня разбирал безудержный смех, и я с трудом сдерживался, чтобы не захохотать ему в лицо. Неожиданные слезы этого дурня я приписал действию «Белой лошади» и, наверное, был недалек от истины. Не стесняясь меня, он вытащил из конторки ополовиненную бутылку с гривастой лошадиной головой на этикетке и налил на три пальца в грязный стакан. Засадив вискарь одним глотком, он произнес, как бы разговаривая сам с собой:
— А может быть, все обойдется и я зря беспокоюсь? Пути Господни неисповедимы…


Его лицо озарилось такой белозубой, доброй, открытой улыбкой, что я сразу проникся к нему симпатией. Охранник ушел, и мой новый фрэнд передал меня какому-то менее важному человеку в халате, а тот отвел в очень хорошую, чистую, светлую спальню со шторами на окнах и настольной лампой на прикроватной тумбочке. Оставшись один, я радостно рассмеялся, подпрыгивая на новом пружинистом матрасе. Какой же ты все-таки счастливчик, Алекс!
С меня сняли ужасную арестантскую одежду и выдали красивую шелковую пижаму в цвет постельному белью. Поверх пижамы я надел теплый шерстяной халат и войлочные тапочки прямо на босу ногу, не переставая удивляться, какое счастье мне подвалило. Пока что мне все здесь нравилось. Впервые за многие месяцы симпатичный санитар с фигурой культуриста принес большущую чашку ароматного дымящегося кофе и свежие газеты. Я с жадностью набросился на них и не заметил, как в комнату вошел тот, первый улыбчивый мэн, расписавшийся в моем получении.


С первых кадров этого, с позволения сказать, фильма где-то в глубине моего существа зарождается и медленно нарастает омерзительное ощущение — как будто я проглотил скользкую холодную жабу и она плавает у меня в желудке. Появление этого странного чувства я приписал долгому недоеданию и неприспособленности моего желудка к жирной обильной пище и к введенным накануне витаминам. Я попытался подавить новое ощущение и переключил внимание на второй эпизод, последовавший сразу же за первым. Теперь те же мальчики отловили где-то молоденькую девчонку и, сорвав с нее одежду, по очереди делали с ней знакомое «туда-сюда-туда-сюда». Откуда-то подгребали все новые и новые парни, и она все шла и шла по кругу, рыдая и взывая о помощи. Но фрэнды только весело смеялись, наслаждаясь ее страданиями. Нечеловеческие вопли бедной герлы, казалось, вливались прямо мне в душу. Им вторила полная трагизма симфомузыка. Все выглядело очень натурально, я невольно подумал, что это, должно быть, документальные кадры или же мастерски сделанный монтаж. Во всяком случае, никто из актеров не согласился бы сыграть такое. В тот момент, когда к герле приступил шестой или седьмой озверевший бой и из лаудспикеров снова раздались ее душераздирающие крики, я почувствовал себя по-настоящему больным. Накапливавшаяся внутри боль взорвалась и заполнила каждую клеточку моего организма. Я рванулся, но ремни держали крепко. Хотел выблевать их паскудный завтрак — и не мог. После этого эпизода раздался резкий, неприятный голос доктора Бродского, бесстрастно констатировавший: «Коэффициент реагирования выше двенадцати с половиной. Неплохо. Совсем неплохо».
На экране появился следующий кадр. На этот раз это было просто человеческое лицо, мертвенно-бледное и все-таки живое. На моих глазах оно подвергалось ужасным трансформациям. Кто-то, находившийся за экраном, с садистским наслаждением измывался над своей жертвой. Я страшно вспотел. И без того невыносимая боль стала еще сильнее. Очень хотелось дринк, казалось, язык намертво присох к гортани. Я больше не мог этого вынести. Если бы только можно было отвернуться от экрана! Тогда бы моя пытка закончилась. Но я не мог даже закрыть глаза. Все мое нутро взбунтовалось, и начались икота и рыгательные спазмы, когда я увидел, как бритва полоснула сначала по одному глазу, и он медленно вытек, потом по другому… Потом начала резать щеки, губы, нос… Яркая алая кровь брызнула в камеру, казалось, что прямо мне в лицо, и я физически ощутил ее тепло. Но это было еще не все. Кто-то невидимый принялся плоскогубцами выворачивать зубы. В общей агонии смешались ужасная боль (моя и жертвы), стоны, всхлипы, хрипы, пот, слезы и кровь, кровь, кровь…
Откуда-то издалека в мое помутившееся сознание проник спокойный, довольный голос главного экзекутора: «Превосходно! Великолепно! Даже лучше, чем я ожидал!» Следующий отрывок этого бесконечного фильма ярко напомнил мне один из эпизодов моей прошлой жизни: группа разбушевавшихся тинэйджеров в безумном безудержном веселье громила магазинчик какой-то беспомощной старухи. В былые времена это называлось у нас шоппингом. Женщина ползла в луже собственной крови, волоча за собой сломанную ногу, как старая птица перебитое крыло. Покрушив все что можно, развеселившиеся бойзы подожгли лавку, и я увидел агонизирующее лицо ее хозяйки, сжигаемой заживо, и даже почувствовал запах горелого человеческого мяса. Тут я не выдержал и заорал благим матом:
— Мне плохо! Меня тошнит, мать вашу… Дайте мне куда-нибудь выблеваться!
— Все нормально. Это тебе только кажется. Сейчас будет заключительная серия, — успокоили меня, и в зале раздался смех.
Если это был юмор, то я бы назвал его черным, так как на экране стали показывать самые изощренные пытки, применявшиеся японцами во время второй мировой войны. Я видел солдат, прибитых гвоздями к деревьям, под ногами которых были разложены костры. Видел, как им отрезают гениталии и отсекают головы короткими самурайскими мечами, и они катятся, катятся, не переставая издавать леденящие душу звуки. Из обезглавленных туловищ хлещет кровища, а японцы с хохотом фотографируются на память…


Это происходило на следующий день, и хотя все утро я старался быть примерным послушным мальчиком, под конец не выдержал и начал костерить своих мучителей многоэтажным трущобным матом, начисто забыв о присутствии в зале представительницы прекрасного пола. Как и во время первого сеанса, я сидел, прикованный к креслу пыток, и вынужденно таращился на экран, на котором мелькали полные грубого натурализма кадры. Поначалу в них не было ничего страшного. Несколько веселых ребят лихо потрошили какую-то лавку, набивая карманы деньгами и всякой всячиной и пуская кровь слабо сопротивлявшейся старой жидовке-хозяйке. Но когда из ее разбитого рта, носа и ушей потекла кровь, я ощутил зловещие симптомы, мучившие меня в течение последних суток. Постепенно они переросли в нестерпимую боль, и я задергался в кресле, тщетно пытаясь освободиться.
— Превосходно! Высший класс! — возрадовался д-р Бродский, не обращая внимания на проклятия в свой адрес. — Все идет как надо. Еще немного, и мы закончим.
Перед моими глазами замелькали кадры немецкой военной кинохроники, предваряемые свастикой, штандартами и хищным орлом. По дымным улицам разбомбленных городов вышагивали высокомерные, надменные гусаки-нацисты. Упитанные самодовольные мордовороты, орудуя прикладами, выгоняли из развалин редких, насмерть перепуганных жителей. Вот они уже голые стоят на краю рва и падают в него, скошенные пулеметной очередью, — женщины, дети, старики. Озверевшие солдаты добивают раненых и крючьями стаскивают их в ров… Ходячие скелеты… дымящиеся печи крематориев жадно заглатывают все новые и новые жертвы… кучи человеческих костей… улыбающиеся немецкие бюргеры, удобряющие поля человеческим пеплом… сувениры из черепов и натуральной человеческой кожи…
Я мечусь, задыхаюсь, как будто расстреливают меня, сжигают меня, сдирают мою кожу… Все эти варварские сцены сопровождаются громкой музыкой моего любимого Людвига Ивана Бетховена, кажется, его «Пятой симфонией». И это ужасно вдвойне. Богохульники! Я негодую и гневно кричу:
— Сейчас же прекратите, вы, исчадия ада! Фашисты! Для вас нет ничего святого. Это же грех, грех, грех!
Еще минута-две. На экране снова свастика и крупно: «КОНЕЦ».
Загорелся свет, ко мне подошли д-р Бродский и д-р Брэном. Бродский был чем-то озадачен.
— Что это ты там верещал насчет греха, парень?
— А то, что вы не вправе использовать божественную музыку Бетховена в ваших гнусных фильмах, — злобно отвечаю я, проглатывая противную горькую слюну. — Он никому не причинял вреда. Просто писал потрясающую музыку.
Тут мне стало совсем худо, и мне живо принесли судно в форме почки.
— Музыка, говоришь… — задумчиво произнес Бродский. — Я и не знал, что ты у нас меломан. То-то я поражаюсь твоему необычайно высокому коэффициенту реагирования. Значит, музыка может быть полезным и очень эффективным эмоциональным возбудителем. Как мы с тобой выпустили это из виду, Брэном?
— Ничего не поделаешь, малыш, — сказал Брэном. — Каждый человек убивает то, что любит, как сказал философ. Может быть, поэтому мы так жестоки и бессердечны по отношению к своим близким. Вероятно, в этом есть элемент наказания. Божьей кары, если хотите…


— Тебя послушать — ну ни дать ни взять кающаяся Магдалина, — с издевкой произнес док (и почему они все время сравнивают меня с этой библейской курвой?)


Я накинул халат, вдел ноги в мягкие шлепанцы и смело проследовал в обитель маркиза де Сада.


Он с опаской вошел в комнату, озадаченно глядя по сторонам. Я же притаился за дверью с твердым намерением не упустить свой шанс. Сделав шаг вперед, я уже поднял «утку», намереваясь врезать ему по затылку, и вдруг живо представил, как он будет корчиться на полу, прежде чем я завершу дело ногами… и тут на меня накатила волна неукротимой боли и безотчетного страха, и меня начало корежить, как припадочного. Шатаясь и издавая рыгательные звуки, я сделал несколько шагов к кровати и рухнул на нее с таким ощущением, будто вот-вот умру.
Мой страж в ночном колпаке и длинной рубашке посмотрел на меня со злорадным любопытством, прекрасно понимая, что со мной происходит, и с издевкой произнес:
— Пусть это послужит тебе еще одним уроком, козел безрогий. Ну, чего же ты скис? Вставай и ударь меня. Ты же это задумал, вонючий ублюдок? Вот тебе моя челюсть. Двинь по ней!
Он склонил надо мной ухмыляющееся лицо. Но я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, не причинив себе нестерпимой боли.
— Дерьмо! Теперь ты — кусок дерьма! — с презрением сказал санитар.
Он сгреб меня за грудки, приподнял, как безвольную тряпичную куклу, и звонко отхлестал по мордасам, приговаривая:
— Это тебе за то, что выдернул меня из постели среди ночи.
Удовлетворенно потер руки, вышел и щелкнул ключом. Я же поспешил спрятаться во сне, и последняя моя мысль была о том, что лучше быть избитым самому, чем поднять на кого-нибудь руку.
Мне снилось, что я подставляю обидчику вторую щеку.


Но самым удивительным было то, что мне даже вернули мою бритву — верную спутницу ночных похождений в былые времена.


Но мои карманы были пусты. В них не было ничего, кроме бритвы, и я смиренно вытащил ее и протянул этому страшному, смеющемуся мэну, униженно умоляя:
— Ради Бога, добрый человек, позвольте мне что-нибудь для вас сделать. Вот, возьмите мою бритву. Она очень хорошая, острая… Маленький презент… Не откажите в любезности… пожалуйста…
— Оставь свои дешевые взятки себе. Меня этим не купишь, грязный ублюдок, — проговорил мой обидчик и ударил меня по протянутой руке.
Бритва со стуком упала на мозаичный пол.
— Ну, пожалуйста, разрешите мне что-нибудь для вас сделать. Хотите, я почищу ваши ботинки? Смотрите, я могу вылизать их вам до блеска.
И, о люди, хотите верьте, хотите нет, я встал на четвереньки, вывалил на полметра язык и принялся жадно лизать его грязные, вонючие штиблеты. Однако вместо благодарности подонок несильно пнул меня ногой в лицо. Боль внутри меня несколько утихла, и я рискнул схватить его за ноги и сильно дернул на себя. Он испуганно ойкнул и рухнул на пол, как куль с дерьмом, под восторженный смех публики. Тут же боль в голове и кишках проснулась, и я поспешно протянул ему руку, помогая подняться на ноги. Мэн рассердился по-настоящему и замахнулся, чтобы съездить по моему беззащитному фейсу, но тут вмешался д-р Бродский:
— Хорошо! Достаточно!


— А я?! Как же теперь со мной? Что я вам… вещь или собака?
Они замолчали, как по команде, а потом дружно обрушились на вашего покорного рассказчика, бросая мне в лицо какие-то неприятные гневные слова. Я обиженно прокричал:
— Зачем вы сделали из меня заводной апельсин?!


— Я рад, джентельмены, что вы затронули извечную тему Любви. Сейчас я продемонстрирую вам ту особую ее разновидность, которая умерла со времен Шекспира и Петрарки, канула в Лету вместе с их Джульеттой и Беатриче.


Я старательно подыскивал самые правильные, самые проникновенные слова, чтобы доконать боль, пока она не доконала меня.


— Он будет благоверным, богобоязненным христианином, — продолжал комментировать д-р Бродский. — Если его ударят по одной щеке, он подставит другую. Он предпочтет быть распятым, чем распинать самому. Теперь он и мухи не обидит…


Теперь я был для них не только заводным апельсином, но и выжатым лимоном.


Единственно, чего мне хотелось, так это ни о чем больше не думать.


Симфонию, друг. «Сороковую» симфонию соль-минор В. А. Моцарта.
Подонок поставил на прослушивание первого Моцарта, попавшегося на полке. «Хрен с тобой! — подумал я. — Главное — не выходить из себя, так как войти в себя потом будет очень трудно…» Но я не учел одну вещь, хотя смутно опасался ее. С мощным крещендо моцартовских аккордов во мне нарастала знакомая боль, доводившая меня до исступления. С диминуэндо она стихала, чтобы через несколько тактов заполнить меня вновь. По-видимому, теперь это навсегда было запрограммировано во мне показом тех садистских фильмов, которые неизменно сопровождались симфонической музыкой. Вот такой надлом, други мои. Медмэны навсегда лишили меня самой большой радости в этой паскудной жизни.


Очнувшись, я тупо уставился на пустой стакан перед собой и вдруг отчетливо осознал, что Смерть — вот единственный ответ на все мои проблемы. Исчезнуть! Испариться! Сгинуть! К Богу, к черту или к чертовой матери — все едино!


В скорбном ряду стояли толстенные справочники, инструкции, рекомендации, полезные советы на все случаи жизни и ни одного — на случай смерти.


Не знаю, сколько я так пролежал, балансируя на грани сознательного и бессознательного. Мелкий ледяной дождь со снегом помог мне прийти в чувство. Я встал на четвереньки, так, на карачках, дополз до ближайшего дерева и со стоном поднялся, обнимая его, как чужую жену. Вокруг не было ни звука, ни огонька. Куда идти мне, бездомному, избитому бродяге без цента в кармане? Я завыл волком, распугивая притаившуюся в кустах живность.
Дома! Дома! Дома! — жаждало все мое существо. Места, где бы я мог приклонить голову и хоть на время найти отдохновение. И домой я пришел, братцы! Бродя, как слепец по ледяной пустыне человеческой ненависти и безразличия, я вышел на оазис со смешной надписью над входом: «НАШ ДОМ». Кажется, я здесь уже бывал в той, другой жизни…


— Они всегда перегибают палку, — задумчиво произнес райтер, в третий раз перемывая одну и ту же тарелку. — Вот и в случае с тобой они явно переусердствовали. Человек, лишенный выбора, перестает быть человеком. Они перешли ту грань, за которой начинается преступление против человечества.


Он быстро отвернулся, чтобы я не видел его слез. Но я увидел другое. Тихая зимняя ночь. Четверо здоровых лбов в масках обманом врываются в мирный уютный дом и учиняют зверскую расправу над ни в чем не повинными людьми. И я их предводитель…


Мысли мои текли ровно и безмятежно, и я был близок к тому, чтобы сказать: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»


Единственное, что я вынес из этого беглого просмотра, так это то, что в наше время всех людей — его, меня, моих предков с их правильным постояльцем, Кира, Билли, покойника Джоша и вас, да-да, вас, мои терпеливые слушатели, — пытаются превратить в механических роботов или их запчасти. В то время как каждый человек — неповторимая личность, уникальный плод матери-природы. Мой Ф. Александер наивно полагал, что все эти плоды-человеки растут на одном всемирном древе во вселенском саду, посаженном Господом Богом. И все мы нужны этому садовнику для того, чтобы он изливал на нас свою благодать и, в свою очередь, радовался нашим благим деяниям…


Тут, братья, он взглянул на меня так, будто я вовсе ни при чем и моя судьба ничего не значила по сравнению со Свободой, Равенством, Братством, Демократией и всей этой абстрактной мурой. По его удивленному и слегка раздраженному фейсу я понял, что лично для меня в его грандиозных планах не было плейса. Он посмотрел на меня, как на безнадежного эгоиста, и неопределенно сказал:
— Ну, как я уже говорил, ты будешь живым свидетелем, пуэр бой, способствующим торжеству высоких идеалов… Давай доедай свой брэкфаст… Я покажу тебе мою статью, которая пойдет в «Уикли Трампит» под твоим именем, несчастная жертва.


— Но какую пользу для себя извлеку из всего этого я? — не утерпел «живой свидетель», о котором, казалось, все забыли. — Меня мучили в тюрьме, истязали в клинике, выгнали из дома собственные родители и их праведник-квартирант, поколотили полоумные старики и чуть было не отправили на тот свет новоявленные друзья-копполы. Что же будет со мной?
Рубинштейн успокоительным жестом положил мне руку на плечо:
— Вот увидишь, парень, партия не обойдет тебя своей благодарностью. В конце этой кампании тебя ожидает очень приятный и очень весомый сюрприз. Так что не волнуйся. Мы не бросим тебя на произвол судьбы, которая и так была к тебе очень несправедлива. Торжество справедливости и всеобщее благоденствие — вот наши конечные цели!


Мы вошли в стандартный подъезд стандартной многоэтажки со стандартизированной оптимистической живописью на стенах. Поднялись на не знаю какой этаж, прошли в стандартную флэт, и Д. Б. ДаСилва сказал:
— Вот тут ты будешь жить. Располагайся, парень. Еда в холодильнике, пижама в шкафу.


Это была знакомая мне Симфония № 3 датского композитора Отто Скаделига— неистовое, насыщенное септаккордами произведение, особенно в первой части.


Схватившись за край стола, поэтапно, я поднялся на ноги, и тут мое внимание привлекло крупно выведенное на какой-то брошюре слово «СМЕРТЬ». И хотя я прочитал всего лишь: «СМЕРТЬ ПРАВИТЕЛЬСТВУ», я понял, что это знак свыше. Сцепив зубы, я взял со стола другую книжонку, на обложке которой было нарисовано распахнутое окно. Раскрыв ее, я прочитал: «Распахните, как окна, ваши души навстречу свежему воздуху свободы, новым идеям и образу жизни!»


То ли я действительно был еще очень слаб, то ли просто эти клоуны меня утомили, но я опять погрузился в темноту, озаряемую ярчайшими вспышками отрывочных сновидений. Например, мне чудилось, что меня вывернули наизнанку, выпотрошили, тщательно промыли и опять заполнили какой-то чистой, совершенно новой субстанцией. Потом мне приснилось, что я рассекаю улицу в мощном спортивном каре, но не по хайвэю, а прямо по улицам и тротуарам тауна и с наслаждением давлю испуганных пешеходов, не испытывая при этом ни боли, ни страха… В другом сне я разложил приветливую медсестру посреди палаты и делаю ей внутриутробное вливание. Она с удовольствием принимает меня, а собравшиеся вокруг полицейские, бродские, министры, капелланы, политиканы и прочие «апельсины» восторженно нам аплодируют…


Когда они, наконец, ушли, я полежал, пытаясь собрать воедино мои растрепанные мысли и ощущения. Определенно со мной происходила какая-то метаморфоза. В палату вошла медсестра, которую я с таким успехом поимел во сне.
Она оправила мою постель, и я спросил:
— Сколько я здесь валяюсь, детка?
— Уже почти неделю, малыш, — ответила она, кокетливо стрельнув айзами.
— И что вы тут со мной проделывали?
— Собирали тебя по частям. У тебя множественные переломы, и ты потерял много крови. К тому же сильная контузия. Пришлось делать прямое переливание от нескольких доноров.
— А мозги мне не перелопачивали? У меня какие-то странные ощущения и ассоциации.
— Все, что с тобой делали, делалось исключительно для твоей пользы.
— Недостающих частей не оказалось? — улыбнулся я.
— Нет, у тебя все на месте, — игриво улыбнулась она в ответ.
— Немного оклемаюсь, и мы с тобой это проверим, — пообещал я.


— Ну, как? Удовлетворены? Все же, что со мной?
— Глубокая гипнопедия, — ругнулся один из них, а второй добавил — Радуйся, парень, ты абсолютно здоров!


— Ну, что тебе поставить? — спросил незнакомый мэн в очках. В руках у него была целая кипа новеньких блестящих дисков. — Моцарта? Бетховена? Шенберга? Карла Орфа?
— Девятую, хоральную, — завороженно прошептал я.
Зазвучали божественные аккорды. Публика начала потихоньку рассасываться. Я откинулся на подушки и блаженно закрыл айзы. «Умный, сообразительный парень», — сказал Министр на прощанье и вышел. В палате оставались только двое: мэн в очках и медсестренка. Мэн несмело тронул меня за рукав:
— Распишитесь, пожалуйста, здесь.
Я открыл айзы и послушно подписал, даже не взглянув, что это. Да мне это было как-то все равно.
Медсестра одарила меня многообещающей улыбкой и вышла вслед за очкариком. Мы с Людвигом Иваном остались одни.
Его скорбно-торжественная музыка подхватила меня и понесла, как в добрые старые времена. Когда зазвучало скерцо, я увидел себя, бегущего по огромному безбрежному морю, кромсающего своим каттером искаженное гримасой боли лицо мира. Наконец-то я снова был здоров.

Хаксли Олдос. О дивный новый мир

В умственной сфере и в рабочие часы мы взрослые. А в сфере чувства и
желания - младенцы.

0

4

Гибсон Уильям. Джонни Мнемоник.

Затем все это перешло в холодный белый шум, бесконечную модулированную поэму на искусственном языке.

Фуко Мишель. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы.

Экзамен сочетает техники надзирающей иерархии и нормализующей санкции. Экзамен – нормализующий взгляд, надзор, позволяющий квалифицировать, классифицировать и наказывать. Он делает индивидов видимыми, благодаря чему их можно дифференцировать и наказывать. Поэтому во всех дисциплинарных механизмах экзамен – совершенный ритуал. В нем соединяются церемония власти и форма опыта, применение силы и установление истины. В центре дисциплинарных процедур экзамен демонстрирует подчинение тех, кто воспринимается как объекты, и объективацию тех, кто подчиняется. Взаимоналожение отношений власти и отношений знания обретает в экзамене весь свой видимый блеск. Однако экзамен – еще одна инновация классического века, не исследованная историками наук. Пишут историю опытов со слепорожденными, с детьми, выросшими среди волков, с находящимися под воздействием гипноза. Но кто напишет более общую, более размытую, но и более определенную историю «экзамена» – его ритуалов, методов, действующих лиц и их ролей, игры вопросов и ответов, систем выставления отметок и классификации? Ведь в этой тонкой технике можно увидеть всю область познания, весь тип власти. Часто говорят об идеологии, которую – то сдержанно, то громогласно – несут в себе гуманитарные «науки». Но разве сама их технология, эта крошечная рабочая схема, получившая столь широкое распространение (от психиатрии до педагогики, от диагностики болезней до найма рабочей силы), этот знакомый метод экзамена не претворяет в едином механизме отношения власти, которые делают возможными извлечение и образование знания? Это происходит не просто на уровне сознания, представлений и того, что человек (как он полагает) знает, но и на уровне того, что делает возможным знание, которое преобразуется в политический захват.
   Экзамен как установление – одновременно ритуальное и «научное» – индивидуальных различий, как пришпиливание каждого индивида в его собственной особенности (в противоположность церемонии, где статус, происхождение, привилегии и должность манифестируются со всей зрелищностью подобающих им знаков отличия) ясно свидетельствует о возникновении новой модальности власти, при которой каждый индивид получает в качестве своего статуса собственную индивидуальность и при которой благодаря своему статусу он связывается с качествами, размерами, отклонениями, «знаками», которые характеризуют его и делают «случаем».
   Наконец, экзамен находится в центре процедур, образующих индивида как проявление и объект власти, как проявление и объект знания. Именно экзамен, комбинируя иерархический надзор и нормализующее наказание, обеспечивает важнейшие дисциплинарные функции распределения и классификации, максимальное выжимание сил и экономию времени, непрерывное генетическое накопление, оптимальную комбинацию способностей, а тем самым – формирование клеточной, органической, генетической и комбинированной индивидуальности. Благодаря экзамену «ритуализируются» те дисциплины, которые можно охарактеризовать одним словом: они суть модальность власти, учитывающей индивидуальные отличия.
   Дисциплины отмечают момент, когда происходит оборот, так сказать, политической оси индивидуализации. В некоторых обществах (феодальный строй лишь одно из них) индивидуализация наиболее развита там, где отправляется власть государя, и в высших эшелонах власти. Чем больше у человека власти или привилегий, тем больше он выделяется как индивид в ритуалах, дискурсах и пластических представлениях. «Имя» и генеалогия, помещающие индивида в толщу родственных связей, деяния, которые показывают превосходство в силе и увековечиваются в литературных повествованиях, церемонии, самим своим устроением демонстрирующие отношения власти, памятники или дары, обеспечивающие жизнь после смерти, пышность и чрезмерность расходов, множественные пересекающиеся верноподданнические и сюзеренные связи – все это процедуры «восходящей» индивидуализации. В дисциплинарном режиме, напротив, индивидуализация является «нисходящей»: чем более анонимной и функциональной становится власть, тем больше индивидуализируются те, над кем она отправляется; она отправляется через надзор, а не церемонии; через наблюдение, а не мемориальные повествования; через основанные на «норме» сравнительные измерения, а не генеалогии, ведущиеся от предков; через «отклонения», а не подвиги. В системе дисциплины ребенок индивидуализируется больше, чем взрослый, больной – больше, чем здоровый, сумасшедший и преступник – больше, чем нормальный и законопослушный. В каждом упомянутом случае все индивидуализирующие механизмы нашей цивилизации направлены именно на первого; если же надо индивидуализировать здорового, нормального и законопослушного взрослого, всегда спрашивают: много ли осталось в нем от ребенка, какое тайное безумие он несет в себе, какое серьезное преступление мечтал совершить. Все науки, формы анализа и практики, имеющие в своем названии корень «психо», происходят из этого исторического переворачивания процедур индивидуализации. Момент перехода от историко-ритуальных механизмов формирования индивидуальности к научно-дисциплинарным механизмам, когда нормальное взяло верх над наследственным, а измерение – над статусом (заменив тем самым индивидуальность человека, которого помнят, индивидуальностью человека исчисляемого), момент, когда стали возможны науки о человеке, есть момент, когда были осуществлены новая технология власти и новая политическая анатомия тела. И если с начала средних веков по сей день «приключение» есть повествование об индивидуальности, переход от эпоса к роману, от благородного деяния к сокровенному своеобразию, от долгих скитаний к внутренним поискам детства, от битв к фантазиям, то это тоже вписывается в формирование дисциплинарного общества. Приключения нашего детства теперь находят выражение не в lе bon petit Henry*, а в невзгодах маленького Ганса; «Роман о Розе» пишет сегодня Мэри Варне; вместо Ланцелота мы имеем президента Шребера**.
   Часто говорят, что модель общества, составными элементами которого являются индивиды, заимствована из абстрактных юридических форм договора и обмена. С этой точки зрения товарное общество представляется как договорное объединение отдельных юридических субъектов. Возможно, это так. Во всяком случае, политическая теория XVII-XVIII столетий, видимо, часто следует этой схеме. Но не надо забывать, что в ту же эпоху существовала техника конституирования индивидов как коррелятов власти и знания. Несомненно, индивид есть вымышленный атом «идеологического» представления об обществе; но он есть также реальность, созданная специфической технологией власти, которую я назвал «дисциплиной». Надо раз и навсегда перестать описывать проявления власти в отрицательных терминах: она, мол, «исключает», «подавляет», «цензурует», «извлекает», «маскирует», «скрывает». На самом деле, власть производит. Она производит реальность; она производит области объектов и ритуалы истины. Индивид и знание, которое можно получить об индивиде, принадлежат к ее продукции.


   «Паноптикон» Бентама – архитектурный образ этой композиции. Принцип его нам известен: по периметру – здание в форме кольца. В центре – башня. В башне – широкие окна, выходящие на внутреннюю сторону кольца. Кольцеобразное здание разделено на камеры, каждая из них по длине во всю толщину здания. В камере два окна: одно выходит внутрь (против соответствующего окна башни), а другое – наружу (таким образом вся камера насквозь просматривается). Стало быть, достаточно поместить в центральную башню одного надзирателя, а в каждую камеру посадить по одному умалишенному, больному, осужденному, рабочему или школьнику. Благодаря эффекту контржурного света из башни, стоящей прямо против света, можно наблюдать четко вырисовывающиеся фигурки пленников в камерах периферийного «кольцевого» здания. Сколько камер-клеток, столько и театриков одного актера, причем каждый актер одинок, абсолютно индивидуализирован и постоянно видим. Паноптическое устройство организует пространственные единицы, позволяя постоянно видеть их и немедленно распознавать. Короче говоря, его принцип противоположен принципу темницы. Вернее, из трех функций карцера – заточать, лишать света и скрывать – сохраняется лишь первая, а две другие устраняются. Яркий свет и взгляд надзирателя пленят лучше, чем тьма, которая в конечном счете защищает заключенного. Видимость – ловушка.
   Прежде всего, такое устройство делало возможным – в качестве «отрицательного» результата – избежать образования тех скученных, кишащих и ревущих масс, которые населяли места заключения; их изображал Гойя и описывал Говард. Каждый индивид находится на своем месте, надежно заперт в камере, откуда его видит надзиратель; но внутренние стены мешают обитателю камеры установить контакт с соседями. Его видят, но он не видит. Он является объектом информации, но никогда – субъектом коммуникации. Расположение его камеры напротив центральной башни обеспечивает его продольную видимость; но перегородки внутри кольца, эти отдельные камеры, предполагают поперечную невидимость. И эта невидимость гарантирует порядок. Если в камерах сидят преступники, то нет опасности заговора, попытки коллективного побега, планов новых, будущих преступлений; если больные – нет опасности распространения заразы; если умалишенные – нет риска взаимного насилия; если школьники, то исключено списывание, гвалт, болтовня, пустая трата времени; если рабочие – нет драк, краж, компаний и развлечений, замедляющих работу, понижающих ее качество или приводящих к несчастным случаям. Толпа – плотная масса, место множественных обменов, схождения индивидуальностей и коллективных проявлений – устраняется и заменяется собранием отделенных индивидуальностей. С точки зрения охранника, толпа заменяется исчислимым и контролируемым множеством, с точки зрения заключенных – изоляцией и поднадзорным одиночеством.
   Отсюда – основная цель паноптикона: привести заключенного в состояние сознаваемой и постоянной видимости, которая обеспечивает автоматическое функционирование власти. Устроить таким образом, чтобы надзор был постоянным в своих результатах, даже если он осуществляется с перерывами, чтобы совершенство власти делало необязательным ее действительное отправление и чтобы архитектурный аппарат паноптикона был машиной, создающей и поддерживающей отношение власти независимо от человека, который ее отправляет, – короче говоря, чтобы заключенные были вовлечены в ситуацию власти, носителями которой они сами же являются. Для достижения этого результата постоянного надзора за заключенным одновременно слишком много и слишком мало: слишком мало, поскольку важно лишь то, чтобы заключенный знал, что за ним наблюдают; слишком много – поскольку нет нужды в постоянном надзоре. Поэтому Бентам сформулировал принцип, согласно которому власть должна быть видимой и недоступной для проверки. Видимой: заключенный всегда должен иметь перед глазами длинную тень центральной башни, откуда за ним наблюдают. Недоступной для проверки: заключенный никогда не должен знать, наблюдают ли за ним в данный; конкретный момент, но должен быть уверен, что такое наблюдение всегда возможно. Для того чтобы сделать присутствие или отсутствие надзирателя неустановимым и чтобы заключенные в своих камерах не могли видеть даже его тень или очертания, Бентам предусмотрел не только решетчатые ставни на окнах центрального зала наблюдения, но и внутренние перегородки, пересекающие этот зал под прямым углом. Между секторами – не двери, а зигзагообразные перегородки: ведь малейший шум, проблеск света в дверном проеме могут выдать присутствие охранника. Паноптикон – машина для разбиения пары «видеть – быть видимым»: человек в кольцеобразном здании полностью видим, но сам никогда не видит; из центральной башни надзиратель видит все, но сам невидим.
   Это важный механизм, ведь он автоматизирует власть, и лишает ее индивидуальности. Принцип власти заключается не столько в человеке, сколько в определенном, продуманном распределении тел, поверхностей, света и взглядов; в расстановке, внутренние механизмы которой производят отношение, вовлекающее индивидов. Церемонии, ритуалы, знаки, посредством которых суверен проявлял «избыток власти», теперь бесполезны. Действуют механизмы, поддерживающие асимметрию, дисбаланс, различие. Следовательно, не имеет значения, кто отправляет власть. Любой индивид, выбранный почти наугад, может запустить машину: в отсутствие начальника – члены его семьи, его друзья, посетители и даже слуги. Точно так же неважно, каков движущий мотив: нескромное любопытство, хитрость ребенка, жажда знания философа, желающего осмотреть этот музей человеческой природы, или злость тех, кто находит удовольствие в выслеживании и наказании. Чем больше этих анонимных и сменяющихся наблюдателей, тем больше заключенный рискует быть застигнутым врасплох, тем острее становится тревожное сознание поднадзорности. Паноптикон – чудодейственная машина, которая, как бы ее ни использовали, производит однородные воздействия власти.
   Реальное подчинение механически рождается из вымышленного отношения. Так что нет нужды прибегать к насильственным средствам принуждения преступника к хорошему поведению, сумасшедшего – к спокойствию, рабочего – к труду, школьника – к прилежанию, больного – к соблюдению предписаний и рецептов. Бентам восхищался тем, что паноптические заведения могут быть столь облегченными: здесь нет ни решеток, ни цепей, ни увесистых замков. Достаточно четких перегородок и правильно расположенных проемов. Громоздкость старых «домов безопасности» крепостной архитектуры можно заменить простой, экономичной геометрией «домов надежности». Эффективность власти, ее принуждающая сила в каком-то смысле перешли на другую сторону – на сторону поверхности ее приложения. Тот, кто помещен в поле видимости и знает об этом, принимает на себя ответственность за принуждения власти; он допускает их спонтанную игру на самом себе; он впитывает отношение власти, в котором одновременно играет обе роли; он становится началом собственного подчинения. Благодаря этому факту внешняя власть может уменьшить свою физическую тяжесть, она склоняется к бестелесному воздействию. И чем ближе она к этому пределу, тем более постоянными, глубинными и стабильными становятся ее проявления и последствия: вечная победа достигается без малейшего физического столкновения и всегда предрешена заранее.
   Паноптикон многофункционален; он служит для исправления заключенных, но и для лечения больных, обучения школьников, ограничения активности умалишенных, надзора за рабочими и принуждения к труду нищих и лентяев. Он представляет собой некий тип размещения тел в пространстве, распределения индивидов относительно друг друга, иерархической организации, расположения центров и каналов власти, определения ее орудий и методов вмешательства, применимых в больницах, на фабриках, в школах и тюрьмах. Везде, где приходится иметь дело с множественностью индивидов, которым надо навязать определенное задание или конкретную форму поведения, может быть использована паноптическая схема. Она применима – с необходимыми изменениями – ко «всем заведениям, где на сравнительно небольшом пространстве требуется держать под надзором некоторое количество людей».
   В каждом из своих применений паноптическая схема позволяет совершенствовать отправление власти, предусматривая для этого несколько путей. Она уменьшает число представителей власти, одновременно увеличивая число людей, подлежащих ее воздействию. Она делает возможным вмешательство власти в любой момент, и ее постоянное давление действует даже раньше, чем совершены проступки, ошибки или преступления. В условиях паноптикона сила власти заключается в том, что она никогда не вмешивается, а отправляется самопроизвольно и бесшумно, она образует механизм, чьи действия вытекают одно из другого. Не располагая никакими материальными инструментами, кроме архитектуры и геометрии, власть воздействует непосредственно на индивидов, она «дает сознанию власть над сознанием». Паноптическая схема усиливает любой аппарат власти: она обеспечивает экономию (оборудования, персонала, времени) и эффективность (благодаря своему превентивному характеру, непрерывному действию и автоматизму). Она есть способ достижения власти «в прежде беспримерном количестве», «великий и новый инструмент правления… его огромное превосходство заключается в большой силе, какую он способен придать любому институту, к которому его сочтут целесообразным применить».
   Паноптикон – род «колумбова яйца» в сфере политического. И впрямь, он может быть интегрирован в любую функцию (образование, медицинское лечение, производство, наказание); он может усилить эту функцию, тесно переплетаясь с ней; он может образовать смешанный механизм, где отношения власти (и знания) точно и в мельчайших деталях приспособлены к процессам, подлежащим надзору; он может установить прямую пропорцию между «избыточной властью» и «избыточным продуктом». Словом, он обеспечивает такое устройство, где отправление власти не добавляется извне (как жесткое принуждение или тяжесть) к функциям, в которых он участвует, но присутствует в них столь тонко и ловко, что повышает их эффективность, одновременно укрепляя свои точки сцепления. Паноптическое устройство – не просто шарнир или теплообменник между механизмом власти и функцией, но способ заставить отношения власти действовать в некой функции, а функцию – действовать через отношения власти. Паноптическая модель способна «перестроить мораль, сохранить здоровье, укрепить промышленность, распространить образование, снизить государственные затраты, поставить экономику на твердую почву, как бы на скалу, и распутать, а не рассечь гордиев узел законов о бедных, и все это – благодаря простой архитектурной идее».
   Кроме того, устройство этой машины таково, что ее замкнутая структура не исключает постоянного внешнего участия: мы видели, что любой человек может прийти в центральную башню, осуществить надзор и при этом ясно понять принцип действия механизма надзора. В сущности, всякое паноптическое заведение (даже такое в высшей степени закрытое, как тюрьма) вполне может подвергаться таким нерегулярным, но вместе с тем постоянным инспекциям- не только со стороны назначенных контролеров, но и со стороны публики: любой член общества имеет право прийти и собственными глазами увидеть, как действуют школы, больницы, заводы и тюрьмы. Стало быть, нет опасности, что рост власти, обеспечиваемый паноптической машиной, приведет к тирании; это дисциплинарное устройство будет контролироваться демократически, поскольку оно будет постоянно открыто «великому судебному комитету всего мира». Паноптикон, устроенный столь хитроумно, что позволяет наблюдателю наблюдать сразу за множеством различных индивидов, позволяет также каждому прийти и наблюдать за любым наблюдателем. Машина видения была некогда своего рода темной комнатой, откуда осуществлялась слежка; она стала прозрачным сооружением, где отправление власти может контролироваться всем обществом.
   Паноптическая схема, именно как таковая и во всех своих свойствах, была предназначена для распространения по всему телу общества, была призвана стать некой обобщенной функцией. Город, зараженный чумой, – исключительная дисциплинарная модель: совершенная, но абсолютно насильственная; болезни, несшей смерть, власть противопоставляла вечную угрозу смерти; жизнь в городе была сведена к простейшему выражению; в противостоянии могуществу смерти она становилась детальным осуществлением права меча. Паноптикон, напротив, призван расширять и усиливать; если он организует власть, если он стремится сделать ее более экономичной и эффективной, то не ради самой власти и не для немедленного спасения общества, которому что-то угрожает; его цель в том, чтобы укрепить социальные силы, – поднять производство, развить экономику, распространить просвещение и повысить уровень общественной нравственности; наращивать и приумножать.
   Как усилить власть таким образом, чтобы, совершенно не мешая прогрессу, не подавляя его тяжестью своих правил и регулятивов, она реально способствовала ему? Какое средство усиления власти могло бы одновременно поднять производство? Как может власть, наращивая свои силы, укреплять и силы общества, вместо того чтобы отнимать или сковывать их? Решение этой проблемы в рамках паноптической схемы заключается в том, что продуктивное увеличение власти может быть гарантировано только в том случае, если, с одной стороны, она непрерывно отправляется в самых глубинах общества, в его тончайших частицах, и если, с другой стороны, она действует вне тех внезапных, буйных и прерывистых форм, что характерны для отправления власти суверена. Тело короля (с его странным материальным и мифическим присутствием, с той силой, которую он развертывает сам или передает немногим другим лицам) прямо противоположно этой новой физике власти, представленной паноптизмом. Вотчина паноптизма, напротив, – вся нижняя область, область иррегулярных тел с их деталями, многочисленными движениями, разнородными силами, пространственными отношениями; здесь требуются механизмы, которые анализируют распределения, нарушения, ряды и комбинации и используют инструменты, которые делают видимым, записывают, различают и сравнивают: физика существующей в форме отношений и множественной власти, достигающей максимальной интенсивности не в личности короля, а в телах, индивидуализируемых посредством этих отношений. В теории Бентам определяет новый способ анализа тела общества и пронизывающих его отношений власти; на практике он определяет процедуру подчинения тел и сил, которая должна увеличить полезность власти без вреда для интересов государя. Паноптизм – общий принцип новой «политической анатомии», объектом и целью которой являются не отношения верховной власти, а отношения дисциплины.
   Знаменитая прозрачная круглая клетка с высокой центральной башней, всесильной и знающей, была, с точки зрения Бентама, образом совершенного дисциплинарного института; но он хотел также показать, как можно «разомкнуть» дисциплины и дать им действовать широким, рассеянным, многообразным и поливалентным образом во всем теле общества. Эти дисциплины, разработанные классическим веком в особых, относительно замкнутых местах (казармах, коллежах, крупных мастерских) и предназначавшиеся тогда лишь для ограниченного и временного использования в масштабах охваченного чумой города, Бентам мечтал превратить в сеть устройств, вездесущих и недремлющих, пронизывающих все общество, не оставляя пространственных лакун и временных промежутков. Паноптическое устройство предоставляет формулу для этого обобщения. Оно задает, на уровне элементарного и легко передаваемого механизма, программу базового, низового функционирования общества, вдоль и поперек пересеченного дисциплинарными механизмами.
   Итак, два образа дисциплины. На одном конце – дисциплина-блокада, замкнутый институт, расположенный по краям общества и нацеленный на выполнение исключительно «отрицательных» функций, таких, как нераспространение болезни, разрыв сообщения, приостановка времени. На другом, в паноптической схеме, – дисциплина-механизм: функциональное устройство, призванное улучшить отправление власти – сделать его легче, быстрее и «эффективнее; план тонких принуждений для будущего общества. Движение от одного проекта к другому, от схемы дисциплины в отдельном исключительном случае к схеме повсеместного надзора зиждется на историческом преобразовании: на постепенном распространении механизмов дисциплины на протяжении XVII-XVIII столетий, их расползании по всему телу общества и образовании того, что, вообще говоря, можно назвать дисциплинарным обществом.
   Повсеместное распространение дисциплины – что подтверждает Бентамова физика власти – произошло на протяжении классического века. Увеличение числа дисциплинарных заведений, сеть которых начинает покрывать все большую площадь, а главное, занимать все менее второстепенное место, свидетельствует об этом: то, что было островком, неким привилегированным местом, мерой, диктуемой обстоятельствами, или всего лишь особой моделью, становится общей формулой. Правила благочестивых протестантских армий Вильгельма Оранского или Густава Адольфа преобразуются в уставы всех армий Европы. Образцовые коллежи иезуитов или школы Батенкура или Демия, вслед за школой Штурма*, задают образец общих форм школьной дисциплины. Устроение флотских и военных госпиталей служит схемой полной реорганизации больниц в XVIII веке.
   Но распространение дисциплинарных институтов было, несомненно, лишь наиболее видимым аспектом других, более глубоких процессов.
   1. Функциональная инверсия дисциплин. Поначалу дисциплины должны были в основном нейтрализовать опасности, выявлять бесполезные или неспокойные группы населения и избавлять от неудобств, порождаемых слишком многолюдными сборищами. Теперь они должны (ибо становятся способны к этому) играть положительную роль – увеличивать возможную полезность индивидов. Военная дисциплина – уже не просто средство предотвращения мародерства, дезертирства или неповиновения войск, но базовая техника, обеспечивающая существование армии не как случайного сброда, а как единства, сила которого возрастает именно благодаря самому этому единству; дисциплина повышает ловкость каждого солдата, координирует навыки солдат, ускоряет движения, умножает огневую мощь, расширяет фронты атаки, не снижая ее силы, увеличивает обороноспособность и т. п. Фабричная дисциплина, оставаясь способом укрепления уважения уставов, подчинения власти хозяев и мастеров, предотвращает воровство и разброд, наращивает навыки, скорость, производительность, а значит, увеличивает прибыль; она еще оказывает моральное воздействие на поведение, но все более ориентирует действия на достижение результатов, приучает тела к механизмам, а силы – к экономии. Когда в XVII веке были основаны провинциальные и христианские начальные школы, их необходимость обосновывали главным образом отрицательными доводами: бедняки, не имея средств для воспитания детей, оставляли их «в неведении относительно их обязанностей; зарабатывая на жизнь тяжким трудом и получив дурное воспитание, они не способны дать детям хорошее воспитание, которого не получили сами»; это порождает три главных изъяна: незнание Бога, лень (и сопровождающие ее пьянство, пороки, мелкие кражи, разбойничество) и появление толп нищих, всегда готовых вызвать общественные беспорядки и «до дна исчерпать фонды центральной больницы в Париже». Но в начале Революции одной из целей начального образования стало «укрепление», «развитие тела», подготовка ребенка «к будущему физическому труду», формирование «верного глаза, твердой руки и надлежащих навыков». Дисциплины все больше служат техниками изготовления полезных индивидов. Отсюда их выдвижение с маргинальных позиций на задворках общества и отделение от форм исключения или искупления, заточения или затворничества. Отсюда постепенная утрата ими родства с религиозными правилами и запретами. Отсюда также их укоренение в самых важных, центральных и продуктивных секторах общества. Они присоединяются к некоторым существенно важным функциям: производству, передаче знаний, распространению трудовых навыков, военному аппарату. Отсюда и двоякая тенденция, развивающаяся на протяжении XVIII века: к увеличению числа дисциплинарных институтов и дисциплинированию существующих аппаратов.
   2. «Роение» дисциплинарных механизмов. В то время как, с одной стороны, дисциплинарные заведения множатся, их механизмы проявляют явную тенденцию к пересечению институциональных границ, к выходу из закрытых крепостей, где они некогда действовали, к движению в «свободном» состоянии; цельные компактные дисциплины дробятся на гибкие методы контроля, которые можно передавать и адаптировать. Иногда закрытые аппараты добавляют к своей внутренней и специфической функции роль внешнего надзора, развивая вокруг себя целое поле побочных проверок. Так, христианская школа не только формирует послушных детей – она делает возможным надзор за родителями, получение информации об их образе жизни, источниках дохода, набожности и нравах. Школа образует маленькие социальные обсерватории, позволяющие проникать даже в мир взрослых и осуществлять регулярный контроль над ними: плохое поведение ребенка или его отсутствие на занятиях служат (по мнению Де-мия) законным предлогом для опроса соседей (особенно если есть основания полагать, что семья утаит правду), а затем и самих родителей, дабы выяснить, знают ли они катехизис и молитвы, полны ли решимости искоренить пороки своих детей, сколько кроватей в их доме и каковы условия для сна; визит может завершиться подачей милостыни, дарением иконы или дополнительных кроватей. Больница тоже все больше становится базой для медицинского надзора за населением за ее стенами; после того как в 1772 г. сгорела Отель-Дье, многие требовали, чтобы большие заведения, столь тяжеловесные и беспорядочные, были заменены больницами поменьше; последние должны были принимать больных из данного квартала, но также собирать информацию, отслеживать эндемические и эпидемические явления, открывать диспансеры, давать советы жителям и оповещать власти о санитарном состоянии района.
   Происходит распространение дисциплинарных процедур, и не только в форме закрытых заведений, но и как очагов контроля, разбросанных по всему обществу. Религиозные группы и благотворительные организации долго исполняли эту функцию «дисциплинирования» населения. Начиная с Контрреформации и до филантропии Июльской монархии инициатив такого рода становится все больше. Цели их были религиозными (обращение и наставление), экономическими (помощь и побуждение к труду) или политическими (борьба с недовольством и волнениями). В качестве примера достаточно вспомнить I правила парижских приходских благотворительных обществ. Обслуживаемая ими территория подразделяется на кварталы и кантоны, распределяемые между членами общества. Ответственные должны регулярно обходить свои кварталы. «Они должны стараться искоренить злачные места, табачные лавки, биллиардные, игорные дома, предотвратить публичные скандалы, богохульство, безбожие и прочие беспорядки, о коих им станет известно». Они должны также посещать бедных в индивидуальном порядке. В правилах уточняется, какие сведения они должны собирать: о наличии постоянного жилья, знании молитв, посещении церкви для исповеди и причастия, владении ремеслом, нравственности (и «не впали ли они в бедность по собственной вине»). Наконец, «надлежит с помощью наводящих вопросов вызнать, как они ведут себя в семье, живут ли в согласии между собой и с соседями, воспитывают ли детей в страхе Божьем… не укладывают ли взрослых детей разного пола вместе или к себе в постель, нет ли в их семьях распущенности и разврата, особенно по отношению к взрослым дочерям. Если возникнет сомнение в том, состоят ли они в законном браке, то надо потребовать, чтобы предъявили свидетельство о браке».
   3. Государственный контроль над дисциплинарными механизмами. В Англии за общественной дисциплиной долгое время следили отдельные религиозные группы. Во Франции эта роль частично выполнялась приходскими организациями и благотворительными ассоциациями, другая же (и, несомненно, самая важная) ее часть очень скоро перешла к полицейскому аппарату.
   Организация централизованной полиции долго расценивалась (причем даже современниками) как самое прямое выражение абсолютной власти короля. Суверен желал иметь «собственного чиновника, которому мог бы непосредственно доверить свои повеления, поручения, намерения и вверить исполнение приказов и указов о заточении без суда и следствия». В самом деле, местные полицейские управления и главное парижское управление, которому они подчинялись, взяв на себя исполнение некоторых уже существовавших функций (розыск преступников, городской надзор, экономический и политический контроль), преобразовали их в единую строгую административную машину: «Все силовые и информационные векторы в округе сходятся в начальнике главного полицейского управления… Именно он заставляет вращаться все эти колесики, которые вместе создают порядок и гармонию. Результаты его управления не оставляют желать лучшего, даже по сравнению с движением небесных тел».
   Но хотя полиция как институт действительно являлась государственным аппаратом и, безусловно, была непосредственно связана с центром политической власти, тип отправляемой полицией власти, механизмы ее действия и точки ее приложения специфичны. Этот аппарат должен  быть сопротяженным со всем телом общества, и не только в крайних пределах, которые он соединяет, но и в мельчайших деталях, ответственность за которые он на себя берет. Полицейская власть должна распространяться «на все», однако это «все» – не целое государства или королевства как видимого и невидимого тела монарха, но пыль событий, действий, поведения, мнений – «все, что происходит»; предмет полицейского интереса – те «вещи, кои всякий час случиться могут», те «мелочи», о которых говорила Екатерина II в Великом наказе. Полиция осуществляет безграничный контроль, который в идеале должен добраться до простейшего зернышка, до самого мимолетного явления в теле общества. «Ведомство судей и полицейских чиновников имеет огромное значение. Объекты, которые оно охватывает, в известном смысле неопределенны. Их можно воспринять лишь при достаточно детальном рассмотрении»: «бесконечно малое» политической власти.
   И для того чтобы действовать, эта власть должна получить инструмент постоянного, исчерпывающего, вездесущего надзора, способного все делать видимым, при этом оставаясь невидимым. Надзор должен быть как бы безликим взглядом, преобразующим все тело общества в поле восприятия: тысячи глаз, следящих повсюду, мобильное, вечно напряженное внимание, протяженная иерархическая сеть, которая в Париже, по докладу Ле Мэра, включала в себя 48 комиссаров и 20 инспекторов; затем регулярно оплачиваемых «наблюдателей», «шпиков»-поденщиков, или тайных агентов, далее – осведомителей (получавших вознаграждение за сделанную работу) и, наконец, проституток. И это непрерывное наблюдение должно суммироваться в рапортах и журналах; на всем протяжении XVIII века огромный полицейский текст все больше опутывает общество посредством сложно организованной документации. И в отличие от методов судебной или административной записи, в полицейских документах регистрируются формы поведения, установки, возможности, подозрения – ведется постоянный учет поведения индивидов.
   Но надо отметить, что, хотя полицейский надзор сосредоточен всецело «в руках короля», он действует не в одном направлении. По сути, это система с двойным входом: она должна, в обход аппарата правосудия, отвечать непосредственно пожеланиям короля, но также реагировать на ходатайства снизу. В подавляющем большинстве случаев знаменитые королевские lettres de cachet , указы о заточении без суда и следствия, которые долгое время служили символом королевского произвола и политически дисквалифицировали практику задержания, были результатом ходатайств родственников, хозяев, местной знати, соседей, приходских священников; они должны были карать заключением всю «инфрапреступность», наказывать за все, что может быть наказано: за беспорядки, волнения, неповиновение, плохое поведение; все эти вещи Леду* стремился изгнать из своего архитектурно совершенного города и именовал «преступлениями, совершенными по причине отсутствия надзора». Короче говоря, полиция в XVIII веке добавляет к своей роли помощницы юстиции в преследовании преступников и инструмента для политического контроля над заговорами, оппозиционными движениями или бунтами дисциплинарную функцию. Это сложная функция: она соединяет абсолютную власть монарха с низшими уровнями власти, рассеянными в обществе; она раскидывает между многочисленными и многообразными замкнутыми дисциплинарными институтами (фабриками, армиями, школами) промежуточную сеть, действующую там. где они не могут действовать, и дисциплинирующую недисциплинарные пространства; но она заполняет бреши, соединяет их между собой, защищает своей вооруженной силой: промежуточная дисциплина и метадисциплина. «Посредством умной полиции суверен приучает народ к порядку и повиновению».
   Организация полицейского аппарата в XVIII веке санкционирует повсеместное распространение дисциплин, которые становятся сопротяженными с самим государством. Понятно, почему полиция – хотя и была очевиднейшим образом связана со всем, что в королевской власти выходило за рамки нормального правосудия, -оказала столь слабое сопротивление переустройству судебной власти. И понятно, почему она не перестает навязывать судебной власти свои прерогативы, причем со всевозрастающей силой, вплоть до наших дней. Несомненно, потому, что она светская рука судебного. Но также и потому, что она в значительно большей степени, чем судебный институт, составляет одно целое (благодаря своему распространению и механизмам) с обществом дисциплинарного типа. И все же неверно было бы полагать, что дисциплинарные функции были конфискованы и раз и навсегда поглощены государственным аппаратом.
   «Дисциплина» не может отождествляться ни с институтом, ни с аппаратом; она – тип власти, модальность ее отправления, содержащая целую совокупность инструментов, методов, уровней приложения и мишеней; она есть «физика» или «анатомия» власти, некая технология. И ответственность за ее претворение могут брать на себя либо «специализированные» заведения (тюрьмы или исправительные дома в XIX веке), либо заведения, использующие ее в качестве основного инструмента для достижения конкретной цели (воспитательные дома, больницы), либо уже существующие инстанции, которые используют ее как способ усиления или реорганизации своих внутренних механизмов власти (когда-нибудь мы покажем, как, начиная с классического века, вобрали в себя внешние схемы – сначала школьные и военные, затем медицинские, психиатрические и психологические – и «дисциплинировались» внутрисемейные отношения, главным образом в ячейке родители-дети; семья – привилегированное место для возникновения дисциплинарного вопроса о нормальном и ненормальном), либо аппараты, возведшие дисциплину в принцип своего внутреннего функционирования (аппарат управления начиная с наполеоновской эпохи), либо, наконец, государственные аппараты, чьей главной, если не исключительной функцией является утверждение власти дисциплины над всем обществом (полиция).
   В целом можно говорить, следовательно, об образовании дисциплинарного общества в этом движении, соединившем закрытые дисциплины, своего рода социальный «карантин», и бесконечно распространяемый механизм «паноптизма». Не потому, что дисциплинарная модальность власти заменила все другие, а потому, что она пропитала эти другие, иногда подрывая их, но и служа посредствующим звеном между ними, связывая их друг с другом, продолжая их, главное же – позволяя доводить действие власти до мельчайших и отдаленнейших элементов. Дисциплина обеспечивает распространение отношений власти до уровня бесконечно малых величин.
   Через несколько лет после Бентама Юлиус выдал этому обществу свидетельство о рождении. Юлиус заметил, что паноптизм – много больше, нежели плод архитектурной изобретательности: событие в «истории человеческого сознания». На первый взгляд он представляет собой просто решение технической проблемы, но благодаря ему возникает новый тип общества. Древность была цивилизацией зрелищ. «Делать доступным множеству людей наблюдение малого числа объектов»: такую проблему реша-ла архитектура храмов, театров и цирков. Вместе со зрелищем главенствовали общественная жизнь, празднества, чувственная близость. В этих ритуалах, где бурлила кровь, общество черпало новые силы и образовывало на миг одно огромное тело. Новое время ставит противоположную, проблему: «Обеспечить для малого числа людей, и даже для одного человека, мгновенное обозрение большого множества». В обществе, основные элементы которого' уже не община и общественная жизнь, а отдельные индивиды, с одной стороны, и государство – с другой, отношения могут быть установлены лишь в форме, диаметрально! противоположной зрелищу: «Современность, постоянно, растущее влияние государства, его все более глубокое вмешательство во все детали и отношения общественной жизни призваны усилить и усовершенствовать ее гарантии, используя для достижения этой великой цели строительство и распределение сооружений, предназначенных для одновременного надзора за огромным множеством людей».
   Юлиус считал завершенным историческим процессом то. что Бентам описывал как техническую программу. Наше общество – общество надзора, а не зрелища. Под поверхностным прикрытием надзора оно внедряется в глубину тел; за великой абстракцией обмена продолжается кропотливая, конкретная муштра полезных сил; каналы связи являются опорами для накопления и централизации знания; игра знаков определяет «якорные стоянки» власти; нельзя сказать, что прекрасная целостность индивида ампутируется, подавляется и искажается нашим общественным порядком, – скорее, индивид заботливо производится в нем с помощью особой техники сил и тел. Мы гораздо меньше греки, чем мы думаем. Мы находимся не на скамьях амфитеатра и не на сцене, а в паноптической машине, мы захвачены проявлениями власти, которые доводим до себя сами, поскольку служим колесиками этой машины. Вероятно, важность для исторической мифологии фигуры Наполеона объясняется ее расположением на стыке монархического, ритуального отправления власти суверена и иерархического, постоянного отправления неопределенной дисциплины. Он возвышается над всем, обнимает все одним взором, от которого не ускользает ни одна деталь, пусть даже мельчайшая: «Вы видите, что ни одна часть Империи не остается без надзора, что никакое  преступление и никакой проступок не должны пройти д безнаказанно и что взор гения, способный объять все вокруг, охватывает всю эту огромную машину, не упуская ни малейшей детали». В момент своего полного расцвета дисциплинарное общество еще сохраняет, благодаря императору, старый аспект власти зрелища. Как монарх, являющийся одновременно и узурпатором древнего трона, и строителем нового государства, он соединил в едином символическом предельном образе весь долгий процесс, в котором пышность королевской власти, ее необходимо зрелищные проявления угасли друг за другом в ежедневном отправлении надзора, в паноптизме, где бдительность перекрестных взглядов скоро сделала лишними и орла, и солнце*.

Маркиз Де Сад. Жюстина.

Сартр Жан-Поль. За закрытыми дверями.

Рассел Бертран. Завоевание счастья.

Project Itoh.

Ницше Фридрих. Воля к власти.

Деррида Жак.

0

5

Витто

VITTORIO EISGRAU
ВИТТОРИО ЭЙСГРАУ

http://s6.uploads.ru/A9bMO.png
Ямато Хотсуин - Выживший среди демонов 2 | Yamato Hotsuin - Devil Survivor 2

ГЛАВА I.
«“Представь, нарисуй или опиши свою мечту”. В детстве я в основном рисовала цветы, дома, принцесс, а вот моей подруге больше всего нравилось рисовать саму себя»

Прозвище: Виктор. Витто, Витт, Вит, Ви.
Раса: Человек.
Дата рождения: 03 рагфир. | 20 лет.
Бинарная классификация: Бисексуал.
Факультет | Клуб: Белый Тигр, 5 курс. | Староста.
Личные вещи | Домашние животные: Половина библиотеки. Перьевая ручка. | Сосед по комнате. Нет.

ГЛАВА II.
«Физическая смерть - это переход к иным формам жизни. Смерть несет нам не прекращение нашего “Я”, а изменение формы существования»

Связь с миром по ту сторону врат Хельхейма: В родном мире – мать. В Хельме – брат, Ноэль Эйсграу, Лазурный Дракон, 4 курс.
           ► Истинные воспоминания: Скончался от множественных повреждений и потери крови.
           ► Ложные воспоминания: Заботливый дед сослал обучаться в данной академии.
Внешний облик: В одежде придерживается стиля «casual» в темных тонах, с элементами разнообразной военной формы.
           ► Цвет глаз: Тёмно серый.
           ► Цвет волос: Пепельный.
           ► Рост | вес: 168см | 58кг.
           ► Особые приметы: Поступив на 5 курс, стал носить перчатки, практически постоянно.
История персонажа: Родился в Германии. В знатном влиятельном семйстве очень почитающем клановые традиции и наследственную передачу всех прав и обязанностей. Отец – немец, мать – итальянка. Отец умер, когда Витто было около 6 лет. До 13 лет воспитывался и обучался исключительно в стенах родового поместья, хотя по официальным данным числился в школе и посещал её в период экзаменов. После проникновенных речей негодующей матери, по поводу лишения ребёнка нормальных условий развития, глава семьи (дед) согласился отпустить будущего наследника заканчивать обучение в школе, однако настоял на том, чтобы Витто всюду сопровождал его старший брат. О существовании упомянутого брата Витторио и знать не знал до этого, а вот Ноэль был в курсе, чьим телохранителем ему предстоит быть всю жизнь. Общение со сверстниками у Витто не складывалось, по понятным причинам наличия весьма горделивого выражения лица при статусе самого младшего в классе, а всё потому, что родной дед так воспитал и умудрился опередить школьную программу, усердствуя над образованностью наследника. На момент окончания школы успел осознать потребность в близком человеке, собеседнике, друге, в общем – в брате, который поспособствовал успешной социализации доселе замкнутого в самом себе Витто. Поступление в высшее учебное заведение разделило братьев на разные специальности, но они всё равно большую часть времени находились вместе. Получив высшее образование, Витто стал принимать непосредственное участие в делах семьи, чему был несказанно рад дед, который ещё c раннего возраста готовил наследника именно к этому и теперь был счастлив видеть результат своих не напрасных усилий. Участие в одном из крупных проектов вынудило семью ввязаться в рискованные политические интриги, Ноэль высказал по этому поводу явное неодобрение, но его, конечно же, никто не послушал. Мнения братьев разошлись и чтобы не продолжать бессмысленный спор, Витто просто солгал, что не будет прибегать к крайним мерам. Он намеревался разрешить назревшую конфликтную ситуацию, заручившись поддержкой союзников, однако те поступили весьма подлым образом и в итоге выдвинули неприемлемые требования в сторону семьи Эйсграу. Витто ответил категоричным отказом, чем и подписал себе смертный приговор, находясь на чужой территории без должной охраны, он просто не вернулся бы с этих переговоров, если бы его, еле живого, не отпустили на все четыре стороны. Понимая, что не переживёт эту ночь, он отправился не в ближайшую больницу, а прямиком в особняк семьи, чтобы успеть сообщить своим об уже давно наличествующем заговоре. Витто умер в стенах родного дома, с чистой совестью и чувством исполненного долга, с одним лишь сожалением – что разгребать всё придётся Ноэлю.
После смерти оказался в Хельхейме и был зачислен на факультет "Белого Тигра". На первом курсе тосковал по дому, в частности по брату, искажённые воспоминания утверждали, что глава семьи запретил общение с родными на весь период обучения в академии. Смирившись с этой мыслью, Витторио взялся за учёбу, сначала это было скорее спасением от одиночества и скуки, а потом он серьёзно увлёкся некоторыми предметами. Был необщителен и держался обособленно от большинства студентов, а вот с преподавателями поговорить всегда был рад, хотя он скорее с интересом внимал их рассказам. На втором курсе стал постоянным посетителем библиотеки, начал больше общаться с сокурсниками, за некоторыми даже следил, просто из любопытства. Со временем заинтересовался постом старосты и взаимодействием со студенческим советом. На третьем курсе нажил себе врагов с факультета "Алого Феникса" и "Лазурного Дракона", прежде всего причина была в личной неприязни и в том, что он беспощадно сливал некоторую информацию студ.совету, например, имена студентов шастающих по заброшенному корпусу после полуночи. Устные угрозы на Витто не действовали, так что дело дошло до воспитательных мер насильственного характера и в условиях "один против всех и все против одного". Волей судьбы именно тогда его нашел Ноэль. Обстоятельства этой встречи могли закончиться весьма трагично, но Витто смог остановить явно вышедшего из себя брата. Да, он тоже узнал Ноэля, однако все прочие трагические события остались под пеленой забвения. В тот день, добравшись до больничного крыла, он заявил врачу, что навернулся с лестницы и точка. На этом негласное противостояние с некоторыми выдающимися личностями не закончилось, но Витто пришлось переоценить своё отношение к факультету "Лазурного Дракона", на котором учится его брат, как выяснилось. На четвёртом курсе всё шло своим чередом, было время просто насладиться жизнью, такой, какая она есть. Пятый курс ознаменовал приобретение второй способности, которая внесла в повседневность Витторио некоторые изменения, однако он не оценивал их и просто принял как данность. Начав думать над тематикой дипломной работы, он заинтересовался направлением манипуляций с чужими способностями, будь то их копирование или запрет их использования.
Факт собственной смерти Витторио не вспомнил и не вспомнит без соответствующей инициативы со стороны троюродного брата.

ГЛАВА III.
«Во время смерти человек порой молниеносно теряет сознание. Вместе с сознанием уходит и память. Поэтому как можно обсуждать эпизоды, которые люди не в состоянии помнить?»

Характер: В ценностях знание и контроль. Самого себя и всего, что происходит в радиусе досягаемости его восприятия. Старается никого не впускать в свою голову и внутренний мир, считая, что в этом нет необходимости. Однако, подпустив однажды, привязывается надолго, не умеет держать дистанцию в отношениях, какими бы они ни были, потому считает своим жизненным долгом научиться разбираться в тонкостях и сложностях людских взаимоотношений, с упоением изучает их как сторонний наблюдатель и как участник своих моральных экспериментов.
Харизматичен, образован, хорошо воспитан и всегда хорошо выглядит, чем собственно внушал бы уважение, если бы не его вечно высокомерное выражение лица. Очень горделив и самоуверен. Склонен считать, что он умнее всех, всегда правильно оценивает ситуацию и принимает единственно верные решения. Вполне способен руководить людьми, хотя позицию лидера не любит, старается её избегать, но стремится находиться за спиной того, кто занимает влиятельное положение в обществе. При всей своей суровой серьёзности, обладает неким циничным чувством юмора, что выражается в саркастичных усмешках и достаточно колких комментариях.
Питает слабость к вкусной и полезной пище, поэтому если вы умеете такое готовить, то он вас по умолчанию любит, кроме того он подсознательно тянется к людям жизнерадостным и тёплым по характеру. Всем своим существом стремится к порядку и чистоте, так что ему смело можно доверить систематизацию какой-либо информации и ни в коем случае не стоит сорить на его личной территории. Не любит слишком шумных персон и совершенно бессмысленные разговоры без интеллектуальной нагрузки, знает, что обижать людей не хорошо, но тупость на дух не переносит. К слову, его достаточно легко вывести из себя, но вместе с праведным гневом он может выдать эмоции вообще никак не связанные с первоначальной причиной злости. Бывает слишком зациклен на хладнокровном анализе и контроле окружающей действительности, что совершенно не уделяет внимания личным интересам и чувствам, потому нуждается в понимающем и терпеливом собеседнике или же в профессиональном психоаналитике.
Много читает, так что его часто можно найти в стенах читального зала библиотеки. Пишет пером, из эстетических соображений, поэтому имеет при себе перьевую ручку. Иногда выпадает из реальности в глубокую задумчивость, так что его собеседники могут быть не нарочно проигнорированы, в частности соседа по комнате эта манера раздражает. Впрочем, упомянутый сосед тоже не радует своим наличием, поэтому вызывает исключительно пренебрежительное отношение. За время проживания в академии успел сменить несколько соседей, мало кто добровольно согласится на сожительство с ним. Потому что он правда тиран и деспот, без преувеличений.
Магические способности: 1. Управление тенями.
1.1. Способность сливаться с собственной тенью в буквальном смысле этого слова. Данный переход, из одного состояния в другое, возможен только в условиях нахождения в тени большего размера, отбрасываемой другим объектом. В иных случаях, на освещённой площади, невозможно. Нахождение в режиме тени не ограничено по времени, перемещение свободное, осуществляется по поверхности, так как тень не не имеет объёма, она выглядит как и все остальные тени, ничем от них не отличается. Однако, любое физическое воздействие на такую тень ощущается физически, то есть, если воткнуть в неё острый предмет, то последствия будут такими же, как если бы этот предмет был воткнут в тело. Если такая тень, никем не отбрасываемая и перемещающаяся самостоятельно, находится на фоне другой более большой тени, то разглядеть её, без использования дополнительного источника света и целенаправленного поиска, практически невозможно.
1.2. Способность управлять тенями, а точнее своей собственной тенью, находясь при этом не в ней, можно разделить её на множество бесформенных теней и прикрепить к чужой тени, к тени другого человека. Такая тень будет играть роль шпиона, информируя лишь о своём местонахождении. Максимальная длительность жизни таких теней равна двадцати четырём часам, после они возвращаются к своему хозяину, который всё это время не отбрасывает тень.
2. Синтетическая мимикрия.
Возможность временно скопировать способности другого человека, заменив ими свои собственные. Не контролируется и активируется автоматически только при физическом прикосновении, потому вынуждает избегать прикосновений к людям без необходимости. Длится ровно один час, включая некоторое время на то, чтобы привыкнуть к чужим способностям и оперативно научиться их контролировать.

ГЛАВА IV.
«Какие чувства чаще всего гонят человека к психологу? Тревога, сомнение, волнение, желание разобраться в себе.»

Связь с вами: https://vk.com/vitto_o
Как нас нашли: каталог.

Eiszeit

хронология

26.04.2681. Назначен на должность члена студ.совета.

26.04.2681. Кто-нибудь скажет мне, что происходит? [сюжет]
// Igarashi Gin, Vittorio Eisgrau + ГМ

01.05.2681. Снят с должности члена студ.совета после того, как влез в кабинет к директрисе.

01.05.2681. Ты можешь бежать — пуля летит долго. [архив]
// Vittorio Eisgrau, Phobos Parios, Noel Eisgrau

[Хельм] 02.05 I'm falling
// Vittorio Eisgrau, Noel Eisgrau


инвентарь

http://s6.uploads.ru/3HmdE.png

Перьевая ручка.
В момент смерти находилась во внутреннем кармане пиджака, там её Витто носит по сей день, даже не забывает заправлять чернилами.
Подарок деда, главы семьи Эйсграу.

http://s2.uploads.ru/hUTEC.png

Связные серьги.
Представляют собой два серебряных сегментных кольца с уникальной витиеватой гравировкой. Служат для связи между своими владельцами.
Второе у брата, Ноэля, да.

расписание

ПОНЕДЕЛЬНИК

ВТОРНИК

1. Артефактистика
2. Артефактистика
3. Темная магия
4. Темная магия

1. Ясновидение (лекции 2 курса)
2. Влияние магии на мир (лекции 2 курса)
3. Магическая геометрия (лекции 3 курса)
4.

СРЕДА

ЧЕТВЕРГ

1. Работа с пространством (лекции 4 курса)
2.
3.
4. Левитация (лекции 2 курса)

1. Темная магия
2. Алхимия
3. Алхимия
4. Астрономия

ПЯТНИЦА

1. Алхимия
2. Астрономия
3. Темная магия
4. Артефактистика


отношения

Noel Eisgrau [брат] constantia
Абсолют доверия и ответственности.

Phobos Parios [наставник] constantia
Абсолют привязанности.

Kuro Saito [дипломный руководитель] de facto
Без комментариев.

Peter Coveleski [сосед по комнате 1] de facto
Взаимное терпение с долей стебливого юмора. Блох выведу. Розовый волчара, ты мне в этом посодействовать не хочешь, чёрт возьми?

Rainer Nilsen [сосед по комнате 2] de facto
Взаимоуважительный нейтралитет с вероятным переходом в союзные отношения.

Santana Hall [декан] de facto
Уважение и симпатия. Декан прекрасен. Серьёзно. Если кто-то считает иначе, с ним мы поговорим отдельно.

Thomas Brooks [сосед брата] de facto
Странный он.

Chloe Evans [дама брата] de facto
Странная она.

Valentin Haymitch [милый подопечный] de jure
Помогу, чем смогу. Ты только предупреждай, когда бываешь "не в настроении".

Igarashi Gin [интересный собеседник] de facto
Доверие и предательство. Всё так хорошо начиналось, почему ты... почему?

Nicolas Graham [объект наблюдения] de jure
Постоянное отслеживание перемещения и деятельности. Журналисты, я слежу за вами.

Calypso Bakhit [препод-раздолбай] de jure
Интересно и смущает. С удовольствием послушаю ваши байки, учитель, вот только знания по предмету мне тоже нужны.

Ronald Esper [враг 1] de jure
Бесишь.

Isaac Ross [враг 2] de facto
Я тебя запомнил. Надолго.

Kiara Corleone [объект симпатии] de jure
Приятно слушать и говорить. Хочется узнать тебя ближе.

Ophelia Bathory [всё сложно] de facto
Голодная...

Отредактировано Makishima Shogo (12.11.2016 22:24)

0

6

Куро

KURO (KUROGANE) SAITO
КУРО (КУРОГАНЕ) САЙТО

http://s5.uploads.ru/nDMe5.png
Люцифер – Бог Всемогущий | Lucifel – El Shaddai
Роман Пиотровски – Гроб Джексона | Roman Piotroski – Coffin Jackson

ГЛАВА I.
«“Представь, нарисуй или опиши свою мечту”. В детстве я в основном рисовала цветы, дома, принцесс, а вот моей подруге больше всего нравилось рисовать саму себя»

Прозвище: Люци, «Сайточтобтебя».
Раса: Человек.
Дата рождения: 13 рагфир. | 40 лет.
Бинарная классификация: Бисексуал.
Факультет | Клуб: Выпускник факультета «Белый Тигр». | Преподаватель курса «Магия вероятностей».
Личные вещи | Домашние животные: Около десятка потрёпанных временем книг и пара защитных амулетов. | Обыкновенный чёрный кот по кличке «кот».

ГЛАВА II.
«Физическая смерть - это переход к иным формам жизни. Смерть несет нам не прекращение нашего “Я”, а изменение формы существования»

Связь с миром по ту сторону врат Хельхейма: Внуки – в родном мире, сын – в одном из иных миров. О последнем Сайто ни черта не знает.
           ► Истинные воспоминания: Тихо умер в преклонном возрасте.
           ► Ложные воспоминания: Заблудился в лесу и вышел к вратам Хельгринд.
Внешний облик:
           ► Цвет глаз: Янтарный.
           ► Цвет волос: Чёрный с проседью.
           ► Рост | вес: 180см. | 80кг.
           ► Особые приметы: Крылья, 6 штук, размах 4 метра. Курит, пьет, трахается. Иногда разговаривает сам с собой. Спит, завернувшись в крылья.

История персонажа:
Япония. Альтернативная реальность.
Родился, женился, развёлся, умер. Так выглядит биография Сайто для него самого. Правда, там был не один брак, куча измен, пара научных открытий и бесчисленное количество человеческих жертв... но это уже как-то не важно. Особенно если обозревать весь свой жизненный путь с высоты восьмидесятилетнего возраста.
Смерть пришла к нему неспешной и тихой поступью, чтобы не пробудить от сна. Его вообще все боялись случайно разбудить, потому что, осознав реальность, он никогда не бывал ею доволен. Кровные родственники предпочитали лишний раз не ссориться со стариком, их можно понять.
Большую часть своей жизни Сайто посвятил теории, описывающей взаимодействие электромагнитных, гравитационных и ядерных сил. Кто-то даже считал, что он нашел единое уравнение, объединяющее все эти взаимодействия, но ужаснувшись результатам расчётов и терзаемый чувством вины за уже содеянное, он якобы уничтожил все записи, решив, что человек никогда не будет готов к такого уровня истине. Ведь подобные открытия способны уничтожить не один город, который уже испытал на себе силу ядерного оружия, и даже не одну страну, для которой война уже превратилась в геноцид, а всю планету или, вернее сказать, определённый вариант реальности.
Сайто не думал об этом раньше, когда он был ещё молод, весьма нетерпим и даже агрессивен, особенно если речь заходила о чём-то, что является для него принципиально важным, то есть о его работе, разумеется. В то время он был одним из ведущих специалистов, занимающихся разработкой нового технологического вида оружия, основанного на энергии урана. Величайший успех, найденный в красивых теориях, воплотился в не менее масштабном разрушительном результате, который стал проклятьем для каждого научного деятеля, участвовавшего в проекте. Первый среди равных, Сайто омыл руки кровью.
Он не мог знать, что всё так обернётся. Или может, не хотел? Он часто видел во сне то, что не могло существовать, как полагало подавляющее большинство людей. Обычно он видел сны от третьего лица, со стороны наблюдая за какими-то событиями или даже явлениями, да, физическими явлениями – корпускулярно-волновым излучением, например. Такие сновидения были характерны для периода университетского обучения, когда Сайто только начинал увлекаться математическим аппаратом, как универсальным инструментом для описания окружающей его реальности.
В школе он знал только одно, да, он тогда услышал от кого-то интересную фразу: «Если в детстве ты не научился творить, то и в дальнейшем будешь только подражать». Поэтому чего он только не «творил», проще составить список исключений, чем перечень реализованных поступков. Кстати, однажды Сайто заблудился в лесу и оказался в каком-то странном месте, но к восьмидесяти годам он уже не помнил, правда это была или просто сон...

Академия Хельхейм. Факультет "Белого Тигра".
Курогане был способным, но медлительным учеником. Начать хотя бы с того, что он не сразу распознал свою способность, так как изначально она была пассивным умением, но Сайто редко смотрел в глаза преподавателям, а сверстники не спешили оповещать, что у них временно, примерно на час, пропадала их способность. Преподавателя, который рассказал Куро, каков его дар и как им пользоваться, он запомнил на всю жизнь, с уважительной благодарностью, пожизненно и посмертно.
Весь период обучения Сайто отставал от программы, через раз выполняя домашние задания, точнее – нагло списывая, у кого-нибудь, кто был сведущ в предмете. Он с лёгкостью заводил необходимые знакомства, хотя на самом деле никого из приятелей или приятельниц не мог назвать своим другом. С соседом по комнате отношения складывались специфически сложно, но истерически задорно. Изначально это смахивало на взаимовыгодное сотрудничество, при котором один вытягивает учебные проблемы второго, а второй щедро делится человеческой кровью. Вампирская сущность соседа никак не сказывалась на отношении к нему его формальной жертвы, возможно именно это сыграло свою роль в установлении доверия со стороны формального хищника. Пока в одну прекрасную ночь Куро не уволок вампира в постельную плоскость, как-то сразу минуя вариант дружбы. Впрочем, все эти формы интимной близости ничуть не мешали именовать соседа «другом».
Воспоминания о прошлой жизни приходили постепенно, словно разматывая большой клубок из фактов. Это происходило преимущественно во снах или во время «почти безопасных» экспериментов с ментальной магией, которыми они периодически баловались с другом. Да, простая студенческая жизнь казалась им слишком скучной, потому они смогли придумать себе массу развлечений, порой увлекая в свою «придурь» и других студентов «Белого Тигра». Однако, вспоминая свою прожитую жизнь, Куро успел устыдиться того, как он изменился, оказавшись в другом мире. Он захотел вспомнить всё до самого конца, и к тому моменту, когда осколки памяти сложились в единую картину, о возвращении в родной мир можно было уже не думать – его жизнь там давно завершена.
К пятому курсу обзавёлся интересным врагом, в лице девушки, горгульи, с которой Сайто поставили в пару, дабы довести до ума его основную магическую способность. С первого взгляда она была отнюдь не красива, но со второго в ней нашлось множество более интересных качеств. Обоюдное противостояние волевых характеров неизбежно стремилось перерасти в более яркое и глубокое чувство, но на это не хватило времени, проведённого не то чтобы рядом, а хотя бы в одном мире.
Дипломную работу Сайто защитил каким-то чудом, вероятно, благодаря своей второй способности, он сделал это даже с отличной оценкой. Написал он своё околонаучное словоблудие буквально за пару недель до назначенного срока, потому что весь последний семестр провёл в периодических вылазках в иной мир, в котором время идёт значительно быстрее, по поручениям от своего уважаемого наставника. До Куро только после защиты диплома дошло, что тема – «Теория динамического хаоса и способы магического воздействия на систему» – была связана с его путешествиями чуть больше, чем полностью.
Выразив профессору глубокую благодарность, Курогане откликнулся на сомнительную вакансию телохранителя в один из магически развитых миров. В его распоряжении оставалось чуть больше 24ёх часов на прощание с другом, врагом, родным факультетом, но он сделал это по-своему – молча. Хорошенько отгуляв выпускной, Сайто свалил из Хельхейма ранним утренним рейсом через портал.
В новом мире, где была назначена встреча с работодателем, Куро тоже надолго не задержался. Как выяснилось, маг, которого и предстояло качественно охранять, путешествовал по мирам с какой-то конкретной целью. Со временем Сайто узнал, с какой именно. Лучше бы не знал, честное слово. Маг искал «неведомую магическую хрень», разбросанную по мирам его отцом, который старательно прячет эту самую «хрень» и вовсе не хочет, чтобы его самого преследовали. Просто замечательно. Однако, стоит признать, эти путешествия с погоней за неизвестностью, стали самым прекрасным временем в жизни Куро. Вместе они обошли немало миров, узнали и оставили позади множество разумных и не очень разумных существ, увидели и прочувствовали расцвет и падение целых цивилизаций, но навсегда остались лишь гостями там, куда приходили в своём бесконечном поиске. Куро неторопливо и целенаправленно отточил навыки владения холодным клинковым оружием до приемлемого результата. Не без помощи охраняемого, как самого императора, мага, они смогли благополучно пережить всё, что с ними случалось. В целом, им было вполне весело, особенно бесить друг друга забавы ради.
Спустя десятилетие такой вот интересной и насыщенной жизни, Курогане был готов признать мага тем, кому может доверить свою спину, и доверял ведь, не только спину, а ещё много чего слишком личного. Впрочем, это были совсем иные отношения, ничуть не похожие на те, давние, с так называемым «другом». Пожалуй, только сейчас Куро впервые задумался о значении некоторых слов, которые говорил, не подумав, и думал, не сказав.
Кончилось всё плохо. В одном из миров они всё-таки потерялись, странным было то, что этот чешуйчатый паджал, не смог найти своего напарника. Всегда ведь находил, магические навыки позволяли ему откопать Куро хоть из-под земли. Но, нет. Сайто остался один и бесцельно шатался по тому проклятому миру около года, а после снова решительно оставил прошлое позади, шагнув в подвернувшийся портал, когда окончательно потерял надежду на то, что маг может быть жив.
Следующие восемь лет показались вечностью, как это случается с человеком, так и не нашедшим цель в своей бесславной жизни. Вопреки здравому смыслу, он снова запил, как в прошлой жизни, мда. В какой-то момент Куро осознал, что заблудился, не в одном мире среди сосен, а во всех мирах среди порталов. Однажды ему совершенно внезапно приснился «маг», который что-то говорил, подозрительно долго и слишком вразумительно, для простого воспоминания из глубин памяти. Проснувшись, Сайто подумал, подозрительная странность сна могла быть связана с неизвестными руинами, в которых вовсе не стоило оставаться на ночлег. Сам того не зная, он оказался прав, именно из-за его местонахождения в ту ночь, до него очень криво дошло послание от мага. Хоть Куро и поспешил ретироваться из руин, от греха подальше, но магия сновидений – это не то от чего можно просто сбежать. Несколько раз сон повторился, причём совершенно идентичный первому своему содержанию, а после это стало повторяться всё чаще, да так, что порой бессильно бесило. Долгие размышления о вечном и тленном привели к решению вернуться в академию Хельхейм и попытаться изучить свой чертовски неприятный недуг, с точки зрения магических наук.
Путь до академии оказался на удивление прост, при условии, что Сайто давно блуждал по мирам, не запоминая последовательность перемещения. Стоило лишь как следует захотеть. Достигнув цели, Куро на некоторое время окопался в стенах библиотеки, попутно подав заявку о своей кандидатуре на пост преподавателя какого-нибудь непрофильного предмета, ну, нужно же было где-то работать. К счастью, должность профессора магии вероятностей практически ждала его, именно её он и занял. Тем временем, ответы на его вопросы не спешили находиться, а маг упорно продолжал сниться. Только иногда этот «сон сурка» сменялся чем-то другим, хотя ничуть не лучше, в свете воссоединения с давним «другом» и «врагом».
Ну, а потом, с неприятной ноющей болью на спине начало расти, чёрт знает что, не сразу распознанное как крылья. И проблема начала приобретать катастрофические масштабы, когда прятать этот куст из перьев стало невозможно и пришлось отказаться от использования меча, как основного оружия, в силу своей неповоротливости. В итоге разумным решением Курогане признал продолжение преподавательской деятельности, коль здешних обитателей ничуть не смущает пернатый сотрудник.

ГЛАВА III.
«Во время смерти человек порой молниеносно теряет сознание. Вместе с сознанием уходит и память. Поэтому как можно обсуждать эпизоды, которые люди не в состоянии помнить?»

Характер:
Холерик. Молча – горд и принципиален. Вслух – циничен и жесток.
Расчетливо лицемерен и харизматично умен, на первый взгляд может вызывать уважительное отношение, которое постепенно и неизбежно рассыпается как песок сквозь пальцы, когда становится очевидна его хладнокровная жестокость. Красочно бесится, когда кто-то/что-то срывает его планы, однако быстро остывает, особенно если есть возможность наорать или зашвырнуть что-нибудь в сторону виноватых или тех, кого таковыми считает. Предпочитает мелкие споры решать грубой силой, но вот игры с крупными ставками старается обдумывать очень детально. Ведь, как бы чего не вышло.
Хороший стратег, способен держать в руках чужие судьбы и весьма продуктивно с ними обращаться. Правда стоит уточнить, что действует он исключительно согласно своим личным критериям правильности и рациональности. Впрочем, никто не жаловался, либо все оставались живы, либо жаловаться было некому. В коллективе среди равных ведёт себя тихо и не отсвечивает, если его не избирали/назначали на роль лидера, которую он не очень любит, незачем ему лишняя ответственность.
Вопреки собственным ожиданиям, с возрастом становится немного спокойнее или вернее сказать – пофигистичнее. Хотя к женщинам и детям всегда был снисходителен, вплоть до того, что считал мужчину ответственным за поступки своей супруги или ребёнка. В целом, сильному полу предъявляет высокие требования, на которые равняется и сам, согласно своим представлениям о чести и достоинстве.
Совершенно не умеет строить отношения с объектом симпатии или влечения. Принцип действия прост до безобразия: хочу – имею, не хочу – не имею. Не всегда уведомляет о переходе из «хочу» в «не хочу», зато при этом всегда сохраняется его собственническое отношение. Если кто-то делил с ним постель, то этот кто-то может рассчитывать на пожизненное покровительство с его стороны. Снова стоит уточнить, что мало кто захочет к нему обращаться с этой целью после внезапного обрыва постельных взаимоотношений без вразумительных пояснений. К слову, сам он не понимает – что это за предрассудки такие? Нормально же общались, ну.
Обладает достаточно хреновой памятью на имена, потому придумывает коллегам и студентам прозвища, которые использует преимущественно в мыслях, вслух избегая прямого обращения к собеседнику. Запоминает людей визуально или по прототипу характера.
Кредо из двух цитат:
«Все должны остаться живы – особенно я». (с) Взломщики.
«Помни, сомневаешься – трахай». (с) Запах женщины.

Магические способности:
1. Блокирование чужих способностей.
Активируется легко и непринуждённо, по щелчку пальцев правой руки, при условии зрительного контакта с любым количеством целей. Блокировка распространяется на все способности, однако может быть отражена ментальной защитой любого происхождения (способность/артефакт), время действия 12 часов или до аналогичного щелчка пальцами левой руки, при условии зрительного контакта.
2. Влияние на поля вероятности.
Активируется желанием достижения той или иной цели. Иногда бессознательно. Выражается влиянием на значение вероятности того или иного события, однако не даёт возможности повлиять на полную вероятность. Например, позволяет "по счастливой случайности" уклониться от одного слабого заклинания, однако не позволяет сделать то же самое, если таких заклинаний было более одного. Таким образом, величина влияния на значение вероятности является обратно пропорциональной количеству событий. Вероятность одного события, подверженного такому влиянию может достигать максимального значения - 0,99; двух - 0,99/2; и тд.
3. Крылья.
Действует постоянно. От крыльев теперь можно избавиться, только отпилив их, а это больно, так что приходится мириться и научиться что ли летать на досуге.

ГЛАВА IV.
«Какие чувства чаще всего гонят человека к психологу? Тревога, сомнение, волнение, желание разобраться в себе.»

Связь с вами: https://vk.com/kuro_o
Как нас нашли: каталог.

Variabilis

[ хронология ]

01.03.2656г. поступил в академию на факультет «Белый Тигр».

[Хельм] 01.07.2660. Попробуй сломать - ты скорее сломаешься сам.
// Carmen J. Zaragoza, Kuro Saito

[Хельм] 27.01.2661. Feuer in den Adern.
// Kuro Saito, Carmen J. Zaragoza

22.03.2681г. принят на работу в академию на должность преподавателя курса «Магия вероятностей».

[Хельм] 25.03.2681. Зюся, я вернулся!
// Stephen Langdon, Kuro Saito, где-то был Nicolas Graham

04.04.2681г. поход к доктору с жалобами на боль и нытьём о неведомой хрени растущей на спине. Приём обезболивающего, курсиком. Две недели ежедневного наблюдения и перевязок.

25.04.2681г. крылья доросли до 1,5м, ощущаются как своё и родное, медленно растут до 2м. Кармен затащила в какие-то ебеня и чуть не угробила, ну, я ей обязательно припомню.

03.05.2681г. теперь у меня есть ассистент, как мило, а может даже удобно?

[Хельм] 04.05.2681. Зелёный чай.
// Faust Royce, Kuro Saito

[Хельм] 10.05.2681. Не спи - замёрзнешь.
// A-Towa Kann, Kuro Saito

[Хельм] 20.05.2681. Чужие сны не делают нас ближе.
// Sad Durham-Marlowe, Carmen J. Zaragoza, Kuro Saito

[Хельм] 23.05.2681. Воспоминания о былой любви.
// Carmen J. Zaragoza, A-Towa Kann, Kuro Saito

[Хельм] 27.05.2681. Птица гордая учится летать самостоятельно.
// Kuro Saito, Stephen Langdon, где-то был Solomon Navarro

[ отношения ]
Stephen Langdon / Стефан Лендон / Стеф, клыкастый
// :} [отыграть, чёрт возьми]

A-Towa Kann / А-Това Канн / Това, маг, блондинко
// Доверяю тебе. Жизнь свою и кота, да. Вот только с моей жизнью всё в порядке, а с твоей? Впрочем, я проконтролирую, чтоб было в порядке. [играется]

Carmen J. Zaragoza / Кармен Жозефина Сарагоса / Джосс, гаргуша
// "Моя желанная все 20 лет женщина". Без комментариев. [играется]

Faust Royce / Фауст Ройс / Доктор, чернокнижник.
// Слепой зануда. Интересно, получится ли свалить на тебя всю работу самым что ни есть наглым образом? [играется]

Cross de Santis / Кросс де Сантис / Доктор, док
// Правильный такой врач. Благодарен тебе за помощь. [решено и пусть]

Nakayama Misumi / Накаяма Мисуми / Каллиграф
// Полезная личность, да ещё и декан. Присмотрюсь, но позже. [решено и пусть]

Jarosvet Lesin / Яросвет Лесин / Шаман
// Спаситель, который смог. Полцарства за избавление от мага. Как это тебе не нужно полцартсва? [решено и пусть]

Nicolas Graham / Николас Грэм / Газетчик, пират
// Сосед по аудиториям в главном корпусе академии. Приятный собеседник. [решено и пусть]

Solomon Navarro / Соломон Наварро / Чёрт с нимбом
// Случайный свидетель. Придётся его убить. Или не придётся? Ну, ладно, живи. [решено и пусть]

[ инвентарь ]
Одежда преимущественно в чёрно-белых тонах из хлопка, льна и кожи. До появления крыльев - носил строгую классику (рубашки, пиджаки) с брюками или джинсами. После того как на спине вырос внушительный куст из перьев - стал заворачивать верхнюю часть тела в хлопок или лён, на манер древнегреческой одежды (хитон, тога), в холодную погоду так же благополучно завернётся в шерсть или мех. На ногах обычно носит высокие чёрные кожаные ботинки на шнуровке, руки иногда прячет от холода в перчатках.
Охотничий нож, на все случаи непредсказуемой жизни, всегда при себе.
Браслет из мира "Arenarum Solitudo" (Аренарум Солитудо).
В сочетании с заковыристым заклинанием на давно позабытом языке, переносит владельца в обозначенный мир, который когда-то очень давно населяла магически развитая цивилизация, ныне вымершая. Позволяет прихватить с собой пару живых существ (физический контакт обязателен), позволяет вернуться обратно (если заряжен магической энергией). Действие возможно раз в сутки.
Амулет выполненный на заказ - черный плетёный кожаный браслет с застёжкой в виде двух голов, на вид драконьих.
Позволяет на три часа призвать двойника владельца, обладающего полностью идентичной внешностью и неотличимыми повадками. Двойник не обладает собственной волей и не способен принимать решения, однако полностью исполняет приказы владельца, обладая для этого широкими возможностями, практически подобными возможностям самого владельца. Однако двойник нуждается в достаточно чётких указаниях, что затрудняет его использование для некоторых дел - например, боя. Двойник без труда может исполнять приказы и мгновенно, и запоминать их на все три часа службы. На следующий призыв приказы запоминаться не могут, однако в процессе работы двойник накапливает часть опыта, так что со временем проще понимает более общие приказы.
В чужих руках бесполезен: ни своего двойника, ни чужого призвать не выйдет. При желании двойника можно отозвать в любой момент, однако три часа - максимальное время.

[ дом ]
Классический японский интерьер с практически полностью отсутствующими внутренними стенами и наличием всего пары ширм. Такой минимализм может показаться отголоском прошлой жизни профессора, на самом деле ему просто неудобно в тесном пространстве с насыщенным наполнением мебелью и предметами быта. Практически все предметы изготовлены исключительно из природных материалов: различных сортов дерева, бамбука, камня и тд. Освещение преимущественно естественное, благодаря большим окнам, однако есть одна напольная лампа. В одной из стен находится ниша с задвижной дверцей, за которой хранится всякое полезное барахло, то есть около десятка потрёпанных временем книг и пара защитных амулетов. В качестве спального места используется футон, размером в два квадратных метра, да, профессор спит практически на полу, из соображений, что утром иногда хочется потянуться и при этом не упереться крыльями в потолок.
Здесь царит тишина и пустота. Ну, и мерно посапывает обыкновенный чёрный кот по кличке «кот».

[ кабинет ]
Обыкновенный кабинет. Большая чёрная доска, коробка с мелом, несколько книг по математике на полках и парочка фикусов на подоконниках.

[ студенты ]

2 курс

3 курс

4 курс

Chloe Evans (BT) / отл
Oliver Fleming (BT) / хор
Peter Ross (AD) / уд

Neiram Samangan (WT) / отл
Raian Burns (BT) / уд

Andrea Mojave (BT) / хор
Damon Lee (RP) / отл
Gudrun Tararin (BT) / отл
Mavis Hamilton (RP) / хор
Maximilian F. Abel (YU) / отл
Ryuu Okada (YU) / хор


[ расписание ]

энаир (01.12. - 28.12.) - 3сем.
феабра (01.01. - 28.01.) - 3сем. з.д. (5)
морсул (01.02. - 30.02.) - эк. 2н. (1,2,3,4)
эйбрен (01.03. - 28.03.) - 1сем.
меди (01.04. - 28.04.) - 1сем.
мейтэм (01.05. - 30.05.) - 1сем.
луиль (01.06. - 28.06.) - 1сем.
лунаса (01.07. - 28.07.) - п. 2н. (3,4,5)
лонаур (01.08. - 30.08.) - отпуск блеать
дейрэд (01.09. - 28.09.) - 2сем.
рагфир (01.10. - 28.10.) - 2сем.
ноллаиг (01.11. - 30.11.) - з. 2н. (1,2,3,4)

1 пара 09:00 - 10:20
2 пара 10:30 - 11:50
3 пара 12:00 - 13:20
4 пара 13:50 - 15:10
5 пара 15:20 - 16:40

1 семестр
пн.
вт.
ср.
чт. 2п. 2 курс / 4п. 4 курс
пт. 5п. 3 курс

2 семестр
пн. 4п. 4 курс
вт. 6п. 3 курс
ср. 5,6п. 2 курс
чт.
пт.

3 семестр
пн.
вт.
ср.
чт. 3п. 4 курс / 6п. 3 курс
пт. 1,2п. 2 курс

[ уч.план ]
Профессор имеет привычку начинать вводное занятие с цитаты из нормативных документов академии Хельхейм.
- Вероятностная магия - раздел магии, основанный на управлении вероятностями. Один из основных законов этой магии: «Любое событие может произойти с определенной вероятностью». Вероятностные маги, также называемые ментатами, повышают вероятность нужного им события до 100%. (с)
После чего, с усмешкой констатирует один простой факт, тонко связывающий взаимодействием наблюдаемое явление и самого наблюдателя, приносящего собой погрешность в оцениваемую систему.
- В реальных условиях ни один маг не способен повысить вероятность до абсолютного значения, некоторое отклонение, пусть даже самое малое и равное одной сотой/тысячной/миллионной доле процента всё равно будет присутствовать всегда, пока событие не свершится. Достаточно часто этим фактом пренебрегают... Зря.
Далее профессор неспешно рассказывает о кратком содержании курса.
- Теория вероятностей изучает закономерности, возникающие в случайных событиях. Магия вероятностей изучает статистическую устойчивость этих закономерностей и способы воздействия на степень возможности событий. Да, математическая модель описывает магическую систему, как бы странно это ни звучало. Для того, чтобы понимать собственную Судьбу или общаться с госпожой Фортуной, необходимо понимать основные свойства и функции вероятностных схем, именно с этого мы и начнём.
Попутно вырисовывая на доске последовательность заголовков глав и параграфов.
- Теоретическая часть займёт все три семестра второго курса. За это время я должен буду научить даже самого бездарного студента понимать математические законы, а одарённые студенты познают необходимость пропускать те занятия, на которых их преподаватель будет этим заниматься. Всё это сомнительное удовольствие увенчается экзаменом.
Витиеватым почерком.
- Затем, мы перейдём к практической части, то есть к самому интересному. В конце первого семестра третьего курса вас ждёт увлекательное знакомство с возможностью просмотра вероятностных схем для простой системы. На протяжении второго семестра вы будете изучать простые заклинания. В третьем семестре возможны только дополнительные практические занятия. В конце третьего семестра - экзамен.
Белым по чёрному.
- Первый семестр четвёртого курса ознаменует переход к более сложным практическим задачам - просмотр вероятностных схем для сложной системы, элементы которой находятся в постоянном взаимодействии, например, как вы и ваши однокурсники. На протяжении второго семестра вы будете изучать сложные заклинания. В третьем семестре возможны только дополнительные практические занятия. В конце третьего семестра - экзамен. И я надеюсь, к тому моменту самые стойкие студенты оценят все оттенки возможностей магии вероятностей.

2 курс. 1 семестр - 16 пар

Глава 1. Классическая вероятностная схема
§ 1. Элементарная теория вероятностей
Предмет теории вероятностей. Пространство элементарных исходов. Операции над событиями. Вероятность на дискретном пространстве элементарных исходов. Классическое определение вероятности. Гипергеометрическое распределение.
Глава 2. Условная вероятность, независимость, полная вероятность
§ 1. Условная вероятность
§ 2. Независимость
§ 3. Формула полной вероятности

2 курс. 2 семестр - 16 пар, зачёт

Глава 3. Случайные величины и их распределения
§ 1. Случайные величины
§ 2. Распределения случайных величин
§ 3. Свойства и функции распределений
§ 4. Примеры дискретных и абсолютно непрерывных распределений
Зачёт. Математическая теория.

2 курс. 3 семестр - 16 пар, экзамен / простые заклинания

Заклинания:
Quamcumque viam dederit Fortuna.
Любым путём, что укажет Фортуна.
// Этакий магически шар «восьмёрка», только не шар, а прямой запрос у Судьбе о том, какое решение наиболее удачное на данный момент.
Результат: вероятность любого случайного события, которое служит началом к цепи других положительных событий, стремится к 0,9.
Например: вы забудете дома телефон, поэтому пропустите приглашение от друга на сомнительную пьянку, на которую вам и не стоит ходить, ведь, если пойдёте, то пропустите пару по ментальной магии, на которой рассказывали именно тот материал, который скорее всего попадётся вам на экзамене, который вы рискуете завалить.
Quaecumque est Fortuna, mea est.
Что ни готовит Судьба - все мое.
// Своеобразное уравнивание всех удачных и неудачных результатов случайного события.
Результат: вероятность любых случайных событий выравнивается и стремится к 0,5.
Например: если была велика вероятность вытянуть именно тот билет, тему которого вы пробухали с другом, то теперь она станет равна вероятности вытянуть любой другой билет.
Si modo, quod memoras, factum fortuna sequatur.
Лишь бы Фортуна была благосклонна к тому, что сулишь ты.
// Искажение качественных характеристик «хорошо/плохо».
Результат: любое случайное событие диаметрально изменяет свою качественную характеристику.
Например: если вы всё-таки пошли бухать с другом, то вероятно получите возможность выпить на брудершафт с ассистентом преподавателя по ментальной магии, в результате чего, выведаете основные списки тем, которые будут в билетах на экзамене, который благополучно сможете сдать.
Quae sit fortuna facillima, temptat.
Подарит вдруг удобный случай Фортуна, искушая.
// Натуральное попрошайничество.
Результат: вероятность любого случайного события, имеющего исключительно положительную характеристику, стремится к 0,9.
Например: вы старательно спаивали ассистента, пытались больше не прогуливать пары по метальной магии, в общем-то жили обычной жизнью, а после прочтения данного заклинания просто получили за экзамен «отлично» автоматом, потому что профессор перепутал вас с другим студентом, случайно.
Audentis Fortuna iuvat.
С теми Фортуна, кто храбр.
// Для тех, кому нужна удача в бою, в прямом смысле.
Результат: вероятность некоторых случайных событий, имеющих исключительно положительную характеристику, стремится к 0,9.
Например: вы решили набить кому-то морду или кто-то решил набить её вам, не суть, главное - велика вероятность выйти победителем, однако причины этого могут быть в чём угодно, да не вам, Судьбе.
Tu ne cede malis, sed contra audentior ito,
Quam tua te Fortuna sinet.

Ты же, беде вопреки, не сдавайся и шествуй смелее,
Шествуй, доколе тебе позволит Фортуна.

// Для тех, у кого всё плохо, совсем плохо.
Результат: вероятность некоторых случайных событий, имеющих исключительно отрицательную характеристику, стремится к 0,1.
Например: у вас всё буквально валится из рук, вполне возможно, что вас даже кто-то проклял, но вы не отчаиваетесь, и правильно делаете, потому что постепенно начинаете замечать снижение уровня невезения.
Quo deus et quo dura vocat Fortuna, sequamur.
Бог нас зовет и злая Судьба - так пойдем же за ними.
// Для тех, кому «скучно» и «хочется приключений».
Результат: вероятность любых случайных событий, имеющих любую характеристику, стремится к 0,9.
Например: размеренная жизнь превращается в безудержное веселье или безудержную печаль, в равной степени возможности, то есть вы можете внезапно встретить свою единственную и неповторимую любовь, случайно оказавшись в лазарете после эпичного наворота с лестницы и перелома пары рёбер, чтож, считайте это знаком свыше и трахайтесь, только аккуратнее с рёбрами.

3 курс. 1 семестр - 16 пар, практика / простое ритуальное заклинание

Глава 4. Многомерные распределения
§ 1. Совместное распределение
§ 2. Типы многомерных распределений
Дискретное совместное распределение. Абсолютно непрерывное совместное распределение.
Практикум. I. [просмотр вероятностных схем для простой системы]
Propheticum est oraculum. Vates fatum denuntiat. Paratus sum.
Пророческое предсказание. Пророк предвещает судьбу. Я готов.
// Простое ритуальное заклинание. Необходимо спокойное полумедитативное состояние и остановка внутреннего монолога.

3 курс. 2 семестр - 8 пар, зачёт

Глава 5. Магические характеристики распределений
§ 1. Магическое ожидание случайной величины
§ 2. Свойства магического ожидания
§ 3. Магические ожидания и дисперсии стандартных распределений
Зачёт. Магическая теория.

3 курс. 3 семестр - 8 пар, экзамен / сложные заклинания

Заклинания:
Me si fata meis paterentur ducere vitam
Auspiciis et sponte mea componere curas.

Если мне разрешила Судьба повелителем жизни
Собственной быть и труды избирать по собственной воле.

// Тактика «самый умный».
Результат: возможность изменить простую (собственную) вероятностную схему, количество изменений до восьми.
Nescia mens hominum fati sortisque futurae
Et servare modum, rebus sublata secundis.

О человеческий дух, Судьбы он не знает грядущей,
Меры не может блюсти, хоть на миг вознесенный удачей.

// Тактика «зря, очень зря».
Результат: возможность изменить сложную (чужую, но с вами связанную) вероятностную схему, количество изменений до восьми.
Qua visa est Fortuna pati Parcaeque sinebant.
Nunc iuvenem imparibus video concurrere fatis,
Parcarumque dies et vis inimica propinquat.

Прежде казалось мне, что не враждебны Фортуна и Парки.
Ныне же храбрый вступил с Судьбой в неравную битву.
Паркой назначенный срок и десница врага уже близки.

// Для тех, кто идёт «ва-банк».
Результат: вероятность любых случайных отрицательных событий, которые служат началом к цепям других положительных событий, стремится к 0,9.
Multa dies variique labor mutabilis aevi
Rettulit in melius, multos alterna revisens
Lusit et in solido rursus Fortuna locavit.

Многое времени труд изменяет, многое может
День исправить один, и Фортуны нрав переменчив:
То посмеется она, то дела наши снова упрочит.

// Для тех, кому нравится искажение качественных характеристик «хорошо/плохо».
Результат: любая вероятностная схема диаметрально изменяет свою качественную характеристику.
Me nulla dies tam fortibus ausis
Dissimilem arguerit: tantum fortuna secunda
Haud adversa cadat.

День не наступит, когда уличён я буду в измене
Дерзкой отваге моей, - только б нам явила Фортуна
Милость свою, не вражду.

// Стратегия «место для шага вперёд».
Результат: возможность изменить простую (собственную) вероятностную схему, количество изменений до шестидесяти четырёх.
Mutati transversa fremunt et vespere ab atro
Consurgunt venti, atque in nubem cogitur aër.
Nec nos obniti contra nec tendere tantum
Sufficimus. superat quoniam Fortuna, sequamur,
Quoque vocat, vertamus iter.

Ветер, свой путь изменив, от заката темного с воем
Нам навстречу подул, и сгустились в воздухе тучи.
Ни против ветра идти, ни бури выдержать натиск
Нам не под силу. Но есть исход - уклониться с дороги,
Следуя зову Судьбы.

// Стратегия «перемен требуют наши сердца».
Результат: возможность изменить сложную (чужую, но с вами связанную) вероятностную схему, количество изменений до шестидесяти четырёх.
«Talia saecla» suis dixerunt «currite» fusis
concordes stabili fatorum numine Parcae.

«Мчитесь, благие века!» - сказали своим веретенам
С твердою волей Судеб извечно согласные Парки.

// Обращение к великим. Парки (греч. Мойры) - три богини Судьбы; их представляли в виде старух, прядущих нить человеческой жизни. Одна из них (Клото) прядет нить, другая (Лахесис) тянет ее через все предназначения Судьбы, и, наконец, третья (Атропос) обрывает нить.
Результат: вероятность любых случайных положительных событий, которые служат началом к цепям других положительных событий, стремится к 0,9.

4 курс. 1 семестр - 16 пар, практика / сложное ритуальное заклинание

Глава 6. Куда и как сходятся последовательности случайных величин
§ 1. Сходимости «почти наверное» и «по вероятности»
Практикум. II. [просмотр вероятностных схем для сложной системы, элементы которой находятся в постоянном взаимодействии]
Rota Fortunae octo imaginibus.
Tu clavis ad universum alienum es.
Anni permulti ego te indagavi.
Et ego pericula multa superavi.
Viam meam illumina lux aeterna.
De sententia dolorosa me libera.

Колесо Судьбы с восемью изображениями,
Ты ключ от незнакомого мира.
Я веками искал тебя,
Пережив множество опасностей.
Освети мой путь, вечный свет,
Избавь меня от болезненной участи.

// Сложное ритуальное заклинание. Необходимо: начертание колеса Фортуны (окружность и восемь лучей из центра с иероглифом на конце - 8 спиц и 8 символов Благородного Восьмеричного Пути), написание изначальной константы, то есть условий рассматриваемой ситуации (лист бумаги с текстом помешается в центр окружности); от 2 до 8 участников, симметрично занимающих свои места внутри колеса; прочтение заклинания от 2 до 8 раз, в зависимости от количества участников; групповая медитация.

4 курс. 2 семестр - 8 пар, зачёт

Глава 7. Центральная предельная теорема
§ 1. Центральная предельная теорема
Зачёт. Математическая практика.

4 курс. 3 семестр - 8 пар, экзамен / применение заклинаний

Применение простых и сложных заклинаний на практике.
Экзамен. Магическая практика.

0

7

"Пророческие" сны Макишимы
ну, просто так, со мной случается хд

Гиноза Нобучика

Сколько длится этот разговор? Я не уверен, кажется, не меньше пары часов. Он говорит о том, о чём не может знать, но так точно проговаривает мои собственные мысли, часто посещавшие меня в первые дни работы в Бюро Общественной Безопасности. "Эта работа не для меня?" На тот момент это был лишь вопрос. Сейчас я знаю, что это утверждение. Он произносит его так спокойно и просто, словно его совершенно не беспокоит истинная причина моего визита - арест. Он не окажет сопротивления, я знаю, нет необходимости гнаться за ним, ловить его, поднимать на него доминатор, надевать на него наручники... ведь это Сайга-сенсей. Сидит на скамейке в своём саду и смотрит на постепенно темнеющее после заката небо. Молча сижу рядом, едва прислонившись плечом и ощущая через ткань рубашки тепло чужого шерстяного свитера. Черный строгий пиджак небрежно брошен на скамью - хотелось почувствовать холод, поэтому снял. Слишком сложно объяснить, почему сейчас физический холод приятен. Для меня сложна даже мысль о том, что это выражение ощущения одиночества. Нет, я не хочу попадаться в эту ловушку и признавать чужую правоту, когда пришел для того, чтобы предъявить обвинение от лица закона.
- Не отпустил? - сенсей покосился пачку сигарет в моих руках. Многозначительная пауза затянулась, я не знал что ответить, чтобы это максимально отражало действительность, не хотелось лгать ни себе, ни ему.
- Отпустил, - поднимаясь со скамьи, я убрал сигареты в карман классических брюк, решив, что оставлю эту нерациональную потребность, чем бы она ни была, подальше от цепкого взгляда коллег и подчинённых.
"Привычка? К чему или кому?" - наклонившись, я прихватил пиджак, но не стал надевать, просто сжал в правой руке, беспощадно сминая ни в чём не повинную ткань.
- Вы арестованы по факту соучастия в умышленном убийстве...

Прошло два дня. Я всё ещё сижу над доступными мне отчётами всех трёх подразделений за последние три года. Психотерапевт остался мной не доволен, хотя одобрил внезапную идею остричь волосы, решил, что это стремление к переменам, ха, отнюдь. Скорее уж попытка посмотреть в глаза своему настоящему отражению в зеркале. Хотя, очки я оставил, слишком привык к ним. Иногда мне кажется, что я в них лучше вижу. Вернее сказать, не вижу то, на что смотреть мне не желательно. С точки зрения системы или моего собственного отца. Неудачное сравнение этих двух противоположных категорий. Он не принял её, она не приняла его. Я пытался оставаться между ними, пытался ухватиться за обе стороны, но не смог удержать. Хватит. Всё закончится, как только я перестану принимать выписанные мне препараты и ходить на профилактическую терапию. Но ещё рано, ещё один день официального отдыха, превращённого мной в личное расследование.
- "Не стоит того, чтобы рисковать жизнью"? - вопрос увязает в глухой пустоте, пропитанной табачным дымом, беглый взгляд цепляется за пару окурков в пепельнице, - Похоже, всё именно так.
Если бы шеф Касей сама не рассказала мне о засекреченной информации по факту ареста Кодзабуро, если бы не подчеркнула необходимость взять Макишиму живым, если бы не вынуждала меня устранить единственную угрозу жизни для особого преступника, если бы не всё это, то может быть я бы даже смирился с твоим выбором, Когами. Просто смирился бы и всё. Но я ведь знаю, что ты гораздо больше меня верил в идеалы системы. Когда ты усомнился в них? После смерти Сасаямы? Раньше? Позже? Когда? Кажется, это уже не имеет значения.
- Караномори-сан, - звонок получился поздним, но я знаю, что сегодня её ночная рабочая смена, - Всё в порядке? Нет, я просто хотел тебя попросить кое-что узнать. Да, для меня...
Любые доступные данные о проекте "Система Сивилла", от инженерных изысканий до биографии участников, от спонсоров до подрядчиков. Всё, что есть. И я уже знаю, что ничего не найду. Данных либо нет, либо у меня нет у ним необходимого уровня доступа. А это значит, что завтра за мной явится моя коллега-инспектор... хотя было бы любопытно последний раз пообщаться с шефом Касей. Хм, может заявиться на работу с утра? Если конечно, первый же уличный сканер не вызовет коллег к моему дому. Смешно. Но я узнал достаточно, для того, чтобы быть уверенным, что ничего не сделал зря.

0

8

Маркус Эйсграу

http://aeternitas.f-rpg.ru/files/0013/9b/9d/40358.png

Marcus Eisgrau | Маркус Эйсграу
Марк, Эйс.

Раса: Человек.
Пол: Мужской.
Возраст: 28 лет.
Дата рождения: 03.10.1990
Ориентация: Бисексуал.

http://s3.uploads.ru/4jdH1.png
Psycho-Pass | Shogo Makishima

Род деятельности


Библиотекарь

Внешность и отличительные черты


Рост | вес: 168см | 58кг.
Цвет волос: Пепельный.
Цвет глаз: Янтарный.
Телосложение: Астеник.
Отличительные черты: Татуировка, расположенная в верхней части спины, у основания шеи – уроборос.

Характер


Симпатии | Антипатии:
● питает слабость к вкусной и полезной пище, если вы умеете такое готовить, то он вас по умолчанию любит;
● подсознательно тянется к людям жизнерадостным и тёплым по характеру;
● не любит слишком шумных персон и совершенно бессмысленные разговоры без интеллектуальной нагрузки;
● знает, что обижать людей не хорошо, но тупость на дух не переносит.


Фобии:
● в детстве боялся темноты, преодолел данный страх;
● опасается огня, хотя любит на него смотреть;
● беспомощность перед неизбежностью, самым страшным сном может быть пылающая огнём библиотека из которой не получается выбраться;
● смерть близких, очень не хочет сталкиваться с этим явлением.


Привычки:
● читает книги, места его частого обитания можно определить по наличию небольших стопок книг;
● пишет пером, из эстетических соображений, всегда имеет при себе перьевую ручку;
● выпадает из реальности в глубокую задумчивость, его собеседники вынуждены с этим мириться;
● курит, в те редкие моменты, когда окружающая действительность сильно расстраивает.


Общее описание характера:
● обладает прекрасной интуицией и памятью;
● вдумчив и рассудителен;
● спокоен и всегда уравновешен;
● прекрасно сосредотачивается на деле, при этом, отрешаясь от внешнего мира;
● всегда открыт и полностью отдаёт себя близким и друзьям;
● не ставит самоцелью материальное благополучие и охотно помогает другим;
● справедлив и всегда находится в поиске истины;
● видит ложь за километр.

История жизни


Место рождения: Германия.
Факты из жизни:
● родился в обычной интеллигентной семье, мать – человек, отец – мононоке (хэби);
● в детстве плохо ладил со сверстниками, много времени проводил в компании взрослых, с интересом внимал их рассказам, сам предпочитая не участвовать в дискуссиях, чтобы не сморозить глупость;
● боялся темноты вплоть до юношеского возраста, мужественно и молчаливо боролся с этим страхом, потому не ставил в известность даже родителей, однажды оказавшись запертым в тёмном помещении, смог сотворить маленького «светлячка», тогда и осознал наличие способностей к магии;
● на вид совершенно спокойно отнёсся к разлуке с родным домом и началу обучения в академии, но внутренние переживания перешли в хроническую аллергию на нервной почве, а может это небольшое наследство от отца вместе с цветом волос, кто ж знает;
● за годы обучения в академии успел обзавестись новыми знакомствами и социальными связями, потому после окончания обучения решил не возвращаться на родину, с родителями связь поддерживает, используя для этого как доступные технологии, так и простые бумажные письма;
● первое время в должности библиотекаря он несерьёзно относился к своей работе, считал это скорее увлечением, чем трудовой деятельностью, за что часто получал ворчливые комментарии от руководства;
● был влюблён, безответно, достаточно долго, чтобы всего себя посвятить молчаливому наблюдению за этим человеком, оберегал и опекал его как мог, примерно в этот же период обзавёлся татуировкой;
● по сей день работает в академии, сдувает пыль с полок и фолиантов, помогает студентам не заблудиться в библиотеке, объедает преподавателей, успевая в обед попить чай со всеми, у кого всегда есть что-нибудь вкусное.

Способности и магия


Описание браслета: цельный браслет из чёрного дерева, без изысков и рисунков.

Магические знания: Белая магия.
● Простые заклятья: диагностика, восстановление, светлячок, очищение, успокоение, удача.
● Заклятья средней сложности: божественный щит, благой свет, жертва, избавление.
● Сложные заклятья: ангел-хранитель, выжигание, спасение.

Ну, белая магия, да.

1. Диагностика
Базовое заклятье, с которого обычно начинается изучение магии исцеления. Хотя бы раз взглянув на объект воздействия, маг способен определить его текущее состояние по цвету ауры в целом и по отдельным зонам. Аура, при этом, отражает не столько ментальное состояние владельца, сколько состояние его тела – это совершенно особое заклятье, которое ориентировано только на целителей. В области источника боли аура будет охвачена красным, места расположения опухолей окрашиваются фиолетовым, аура отравленного человека будет целиком и полностью охвачена зеленым и так далее.
Негативные заклятья, наложенные на мага, будут напоминать темный налет, покрывающий ауру. Некоторые и вовсе будут выглядеть как темный дым, клубящийся вокруг жертвы.
При тактильном контакте целитель способен определить состояние внутренних органов объекта воздействия.
2. Восстановление (слабое)
Второе базовое заклятье. Маг восстанавливает поврежденные ткани, снимает опухоли, устраняет кровотечение, но в небольших масштабах. На данном уровне заклятье позволяет справится с сильным ушибом или глубокой раной – при условии, что не были задеты внутренние органы. Восстанавливаются только наружные мягкие ткани.
3. Светлячок
Маг создает небольшой сгусток света, которым может управлять силой мысли: направлять его, заставлять замереть и усилием воли многократно усиливать яркость света. Светлячок может существовать до шести часов.
4. Очищение
Маг устраняет слабые проклятья, окутывающие ауру, снимает негативные эмоции и стресс, тревогу, беспокойство.
5. Успокоение
Маг мгновенно усмиряет ярость человека или животного, но не всегда может справиться с жаждой убийства.
6. Удача
Маг окутывает человека благодатной аурой, которая улучшает поля вероятности, прямо затрагивающие его персону. Шансы на выигрыш многократно повышаются – объекту воздействия повезет в восьми случаях из десяти.
Максимальное время действия – 10 минут.

1. Божественный щит
Основное заклятье белой магии, действующее как магическая защита наивысшего уровня.
Маг окутывает себя сияющей светлой аурой, которая полностью поглощает все магические и физические атаки. Защита совершенна – даже если воздух вокруг сгорит и мир рухнет, объект воздействия сможет любоваться видом апокалипсиса целых пять минут, но уязвима перед Черным пламенем.
Двигаться или творить другое заклятье при использовании Божественного щита невозможно.
2. Благой свет
Маг распространяет вокруг себя мощное сияние, которое заставляет демонов и нечисть бежать в ужасе; заклятье причиняет довольно сильную боль темным магам, попадающим в поле его действия.
Заклятье ослепляет всех, кто находится рядом с магом. Стандартная область действия – до пятнадцати метров.
Максимальное время действия – 30 минут.
3. Жертва
Маг отдает собственную жизненную силу (по десять лет жизни за каждое использование заклинания) тяжело раненному, восстанавливая почти любые повреждения. Не действует, если объект прошел точку невозврата (лишился половины тела, например), не применяется для отращивания оторванных конечностей.
Данное заклятье не слишком поощряется большинством белых магов, но иногда для чародея, не достигшего высшей ступени мастерства, это единственный способ спасти умирающего.
4. Избавление
Маг направляет на объект воздействия мощный заряд положительной энергии, которая разрушает все наложенные на него негативные заклинания, включая стихийные заклятья вроде Оледенения и Окаменения, а также проклятья простого и среднего уровней.

1. Ангел-хранитель
Маг накладывает на объект воздействия незаметные для глаза прочих волшебников чары, полностью окутывая его защитной магией. Три первые магические атаки, направленные на защищенного данным заклинанием, мгновенно нейтрализуются; будь то хоть драконье дыхание, хоть обычный огненный шар.
Исцеляет первые пять обычных ранений, полученных носителем заклятья; «Ангел-хранитель» вернет «подопечного» в исходное состояние, даже если его сердце остановилось или он лишился руки. Не действует, если объект воздействия прошел точку невозврата – например, превратился в горстку пепла или расстался с головой.
2. Выжигание
Маг направляет на определенную область (до десяти метров) сконцентрированную положительную энергию, которая фактически испепеляет всех, кто попадает под ее воздействие.
Вспышка от применения этого заклятья оказывается столь яркой, что ослепляет всех случайных наблюдателей.
3. Спасение
Маг направляет огромное количество положительной энергии другому чародею, полностью уничтожая все негативные заклятья и восстанавливая магический резерв. Единственное заклятье белой магии, которое также помогает исцелить еще и разум объекта воздействия – действует в том числе и на тех, кто подвергся воздействию Покорения. (с) http://aeternitas.f-rpg.ru/viewtopic.php?id=346#p19495


Бытовые навыки и таланты:
● содержит окружающее пространство в чистоте, не любит пыль и грязь, однако это не отменяет творческий беспорядок;
● способен сообразить, как из ничего сделать кое-что, если принести ему сломанную вещь, высока вероятность, что он сможет её починить;
● готовить не умеет и учиться ему лень, зато умеет строить глазки тем, кто может накормить и вообще способен работать за еду.

Занудство или конкретика.

0


Вы здесь » Psycho-Pass: justice will prevail » Хронология игры » Асимптоматика преступлений